Ураган полностью

В дверях кто-то откашливается – монах будто бы пришел на его зов. Он держит в руках поднос. На нем три миски с лапшой в бульоне – одно из национальных бирманских блюд.

Мужчины садятся на пол и принимаются за еду – она простая, без изысков, горячая и вкусная. Они сосредотачивают на ней всё свое внимание, пока не заканчивают трапезу.

Затем они выходят за монахом в коридор, ориентируясь на прямоугольник дверного проема впереди, за которым притаился сумрак ночи. Монах выводит их во двор. Луна светит настолько ярко, что даже не видно звезд. В ее лучах храм кажется кораблем, плывущим по серебристо-голубому морю.

Монах достает пачку сигарет из складок тоги, протягивает их путникам, дает прикурить. Трое мужчин некоторое время молча курят, наслаждаясь красотами ночи и ароматом цветов, окутывающим их словно мягким покрывалом.

Итиро предпринимает еще одну попытку заговорить с монахом. Он показывает на храм и произносит по-бирмански слово «имя».

– Нет у него имени, – отвечает монах на английском. Он говорит с легким акцентом.

Повисает молчание. Монах смеется, видя, сколь сильно потрясены путники, и подносит к своему лицу керосиновый фонарь. Друзья видят, что перед ними голубоглазый европеец, пусть и загорелый.

– Удивлены? – спрашивает он.

Итиро кажется, что акцент монаха немецкий.

– Да. Мы думали, вы бирманец, – отвечает Итиро на английском. Он давно не говорил на этом языке и ловит себя на том, что прежде чем произнести фразу, ему приходится предварительно составить ее в уме. – Вы немец?

– Австриец.

– Würden Sie es bevorzugen auf Deutsch zu sprechen?[21] – спрашивает Итиро, понимая, что вопрос звучит слишком формально.

Теперь настает черед монаху удивляться. Он кивает и продолжает уже на немецком:

– Где вы выучили язык?

– Нас призвали в армию, когда мы учились в университете. Мы оба с философского факультета. Помимо других языков нам преподавали немецкий и английский, чтобы мы читали западных философов в оригинале. Меня зовут Васи Итиро, а моего друга – Накагава Тадаси.

– Позвольте узнать ваше имя, святейший? – Тадаси впервые за всё это время обращается к монаху.

Тот устало отмахивается:

– В те времена, когда это еще имело значение, меня звали Юлиан. Юлиан Крее. А сейчас я просто старик, живущий при храме.

Там, где за стеной трава подступает к деревьям, на фоне ночного неба появляется черный как смоль силуэт. Он фыркает и поворачивает к мужчинам массивную голову. Его глаза блестят в лунном свете. «Край богов и чудищ», – думает Итиро.

Существо некоторое время оценивающе разглядывает людей, после чего, снова фыркнув, исчезает в зарослях деревьев.

– Буйвол, – поясняет Юлиан. – Иногда они выходят на свет.

– А есть ли здесь твари поопасней? – спрашивает Итиро.

– Если вы про тех, что зубастые, когтистые и питающиеся мясом, то да – здесь всё еще могут водиться тигры и леопарды, хотя я с ними ни разу не сталкивался. Впрочем, это неважно. Огня и света вполне достаточно, чтобы держать их на расстоянии.

Монах снова поднимает фонарь, и у друзей появляется еще один шанс взглянуть на его вытянутое лицо с твердым подбородком. Перед ними типичный европеец. Судя по морщинам, ему где-то от сорока пяти до шестидесяти. Так, по крайней мере, думает Итиро.

– Что же касается существ, которые действительно опасны, которые уже причинили немало зла и еще много его причинят, то никого, кроме вас, тут нет.

– Вы о чем?

Монах неспешно достает еще одну сигарету и закуривает.

– Позвольте задать вам вот какой вопрос. Зачем вы сейчас сюда явились?

– Мы многое слышали о Пагане. Здесь много буддийских храмов, а в нашей стране эта религия в большом почете. Вот нам и захотелось сюда заглянуть.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Это еще почему?

Юлиан качает головой.

– Вы ведь умный молодой человек, а строите из себя дурака. Я не спрашиваю, что вы делаете здесь в данный конкретный момент. Когда я обращаюсь к вам на «вы», я не имею в виду вас лично, а говорю о Японии. Когда я говорю «сюда», я не имею в виду эту долину, двор этого храма или его ступеньки, на которых мы сейчас стоим. Я говорю о Бирме. А под словом «сейчас» я подразумеваю не сегодняшний день, а последние полгода.

Над головой проносятся какие-то тени. Хлопки кожистых крыльев звучат так близко, что Итиро чувствует запах, исходящий от летучих мышей, обитающих в закоулках храма. Сейчас, под бескрайним ночным небом, усыпанным звездами, ему кажется, что на Земле остались только они втроем и теперь судьба планеты зависит от них. В голове проносятся тысячи невысказанных мыслей. На протяжении уже многих месяцев он задавался вопросами о войне, доверяя свои сомнения лишь страницам дневника. И вот теперь ему предоставляется возможность выговориться, сбросив с плеч тяжкий груз.

Намереваясь выплеснуть наболевшее, он открывает рот, но с удивлением говорит совсем иное, и собственное малодушие очень печалит Итиро.