Ураган полностью

– Мы пришли сюда, чтобы дать отпор агрессии западных колониалистов, чтобы объединить все азиатские страны и сопротивляться вместе эксплуатации западных держав, – монотонным голосом говорит он. Уши горят от стыда за собственную трусость.

– Да вы сами не верите в то, что говорите, – отвечает Юлиан. – Итак, попробуем еще раз. Зачем вы на самом деле сюда явились?

Прежде чем Итиро успевает раскрыть рот, за друга отвечает Тадаси, и от его слов веет мрачной тяжестью могильной плиты.

– Мы здесь, потому что нам так приказал наш император. В первую очередь мы сражаемся здесь, чтобы защитить интересы Японии. Всё остальное вторично.

Юлиан некоторое время молча курит. Луну над его головой теперь застят клубы табачного дыма.

– Что ж, по крайней мере ваш друг не прячется за красивыми фразами, – говорит он Итиро. Следующий вопрос он адресует Тадаси: – Вы буддист?

– Да, святейший.

– И вы считаете, что кровопролитию есть оправдание?

Тадаси не отвечает. Монах переводит взгляд на Итиро:

– А вы?

– Вы спрашиваете о моем вероисповедании или о том, можно ли оправдать кровопролитие?

– Ответьте, как считаете нужным.

Итиро отвечает, что он христианин, но, несмотря на это, как и многие его собратья по вере в Японии, он участвует в синтоистских ритуалах, если речь идет о рождении, и в буддийских, если о смерти.

– То есть, если речь идет об окончании жизни, вы следуете буддийским принципам? А как же насчет всего остального?

Итиро чувствует, как начинает закипать от возмущения:

– По какому праву вы читаете нам нотации? Давно ли вы сами следуете пути, указанному Буддой? Что, в Китае мало буддийских монахов, ставших мастерами меча, копья и лука? Кто при малейшей угрозе вставал на защиту своих храмов, не чураясь проливать чужую кровь? Мир, святейший, штука бесценная, но за него приходится платить.

– Аргументы серьезные, – кивает Юлиан. Луна, напоминающая бледный грейпфрут, висит за его головой, словно нимб. Он делает последнюю затяжку, после чего тушит окурок о каменные перила. – Вы совершенно правы, религия для меня чужая, и у меня нет никакого права читать вам нотации. Но неужели с моей стороны такая уж непростительная наглость задать вам пару вопросов?

Несмотря на то что монах вроде бы совершенно не оскорбился, в разговоре повисает пауза. Итиро становится стыдно за свою вспышку.

– Как вы пришли к буддизму? – наконец спрашивает Тадаси, нарушая молчание.

– Это долгая история, которой сейчас не время и не место. Пока вам достаточно знать, что это случилось, когда я был солдатом, совсем как вы, и сражался на полях мировой войны.

Итиро не упускает возможности съязвить:

– То есть вы принимали участие в войне – не более справедливой, чем эта, и при этом спешите нас осудить. Странное дело, вы не находите?

– Некоторое время я воевал, – кивает Юлиан. – Но потом двинулся на Восток. Поскольку встретил человека, который преподал мне шесть запредельных совершенств Будды: щедрость, этику, терпение, усердие, медитацию и мудрость.

– Может, оно и так, – соглашается Итиро, – но далеко не все могут вести мирную благочестивую жизнь. Кому-то надо выполнять долг перед родиной.

– А что вы думаете о тех, кто отвергает этот долг? Они трусы?

– Я едва им не стал, – признался Итиро, вспомнив про то, как его били старшие по званию, про унижения, ставшие частью неотъемлемого ритуала в процессе военного обучения.

– Чего вы боитесь? – внезапно спрашивает Юлиан.

– Того же, чего и другие, – смерти. Я слышал тысячи сказаний о рае и посмертном существовании, но в глубине души боюсь, что там лишь черное ничто.

– Тогда почему же вы воюете?

Как найти слова, чтоб поведать монаху о едином порыве, в котором слилась вся страна? О том, как вся Япония слепо мечтала о славных победах. О том, как родную страну поразили бациллы войны.

– Я мог и не пойти в армию. У меня был выбор. По праву первородства старшие сыновья освобождаются от несения воинской службы. Учителя и студенты – тоже. Хоть так, хоть эдак я имел право отказаться от призыва. Но… так было нельзя поступать. Нельзя отказываться от службы в армии. Нельзя навлекать позор на всю семью своей трусостью. Так что я вызвался добровольцем. Мы закончили учебу в университете по сокращенной программе, чтобы быстрей получить дипломы и пойти в армию.

– А страх опозорить семью – это не трусость?

– Почему мои близкие должны страдать от того, что я отказываюсь выполнять свой долг?

– А почему должны страдать вы из-за того, что подчиняетесь? Почему должны страдать другие? И о каком долге идет речь? Перед Богом, в которого ты веришь, или перед родиной?