В 92 году ко мне обратились журналисты из японского журнала «Социализм» с просьбой подготовить материал, отвечающий на три вопроса: почему потерпела поражение перестройка? Почему развалился СССР? Какова перспектива социализма в этих условиях? Но чем больше я углублялся в работу в то время, тем больше понимал, что не в состоянии дать удовлетворительные ответы на поставленные вопросы. С тех пор многое прояснилось: публикации документов, мемуаров, аналитических статей, научных конференций высвечивают многие темные пятна тогдашних событий. Но спорных вопросов остается еще немало. Они продолжают терзать умы и сердца людей.
Среди такого рода вопросов назову хотя бы некоторые. Нужна ли была перестройка вообще? Не правы ли те, кто утверждает, что социализм вообще не поддается реформированию? Чем объяснить, что авторитетная политическая партия, умевшая сплачивать народ на достижение великих целей, оказалась бессильной в противоборстве с демократами? Почему антисоциалистические, в том числе националистические, идеи не получили своевременного и аргументированного отпора со стороны идеологического аппарата партии? Почему руководство партии так безвольно смирилось с охаиванием имени и образа В.И. Ленина и даже приложило руку к этому гнусному делу?
Возьмем вопрос о перестройке. Сейчас принято в правой, да и в левой прессе возлагать ответственность за многие беды на саму идею перестройки, пренебрежительно называя ее «катастройкой», делая упор на объективную предопределенность ее разрушительных последствий. А между тем, партия, владеющая революционной диалектикой, не может в принципе отказываться от переделки уже содеянного. Однако назревшие потребности в перестройке и ее практическое исполнение — не одно и то же. С самого начала разные люди, стоявшие у кормила власти, преследовали разные, даже противоположные цели. К тому же многие из них вообще имели смутные представления о перестройке: лишь бы разрушить устаревшее, а там, дескать, посмотрим... Именно в таких противоречиях или в таком легковесном подходе к делу следует искать причины трагедии и крушения перестройки.
Я уже говорил о том, что в нашей партии само понятие перестройки не было ни неожиданностью, ни тем более какой-то новинкой. В разных смыслах оно присутствует у Сталина и Хрущева, Косыгина. В принципиальном смысле оно употребляется у Андропова. Не случайно стремление устранить из жизни все устаревшее, застойное, накопившееся за долгие годы господства консервативной мысли, было встречено в печати и в народе с одобрением и энтузиазмом. Дальше все зависело от искусства и последовательности политического руководства.
А то, что происходило у нас на деле, наводило на грустные размышления. На апрельском Пленуме ЦК КПСС 1985 года была сформулирована как центральная задача нового курса — ускорение социально-экономического развития страны. Тогда же было сказано о необходимости достижения нового качественного состояния общества, перестройки управления и планирования, структурной и инвестиционной политики и т.д. Но все это не выходило за рамки ходивших в то время разговоров.
На XXVII съезде партии, т.е. более чем через год после апрельского Пленума, идея ускорения продолжает главенствовать в качестве характеристики нового курса. Хотя теперь) курс ускорения расшифровывается не только как повышение темпов экономического развития, но и как новое качество роста: всемерная интенсификация производства, структурная перестройка экономики, создание эффективных форм управления, организации и стимулирования труда. Но, чувствуя недостатки этих разъяснений, М.С.Горбачев добавляет: курс ускорения не сводится к преобразованиям в экономической области. Он предусматривает активную социальную политику, последовательное
утверждение социальной справедливости. Ускорение предполагает совершенствование социалистических общественных отношений, обновление формы и методов работы политических и идеологических институтов, углубление социалистической демократии, решительное преодоление инерции застоя и консерватизма. Но сохраняется традиционное перечисление сфер общественного бытия, которые должны подвергнуться перестройке, однако какой именно — остается неясным. К тому же словечко «ускорение» основательно затаскано в политическом лексиконе, не говоря уже о том, что с ускорением просто ничего не получалось без создания определенных условий. Да и притязания высшего руководства явно выходили за рамки этой, хотя и важной, но все же весьма прагматичной задачи. А пока не были сформулированы конструктивные задачи, перестроечный пафос выражался главным образом в критике всего, что можно было критиковать.
