Предложения возражений не вызвали, и мы с увлечением проработали над ними лето и осень. И, когда пришло время, направили Брежневу текст, ожидая реакцию. И вот в декабре узнаем, что у Брежнева состоялось совещание, на котором обсуждались вопросы идеологического раздела. На совещании присутствовали секретари ЦК — Демичев и Капитонов, заведующие отделами науки — Трапезников, культуры — Шауро. Отдел пропаганды представлен не был. Но мы получили стенограмму. В своем вступительном слове Брежнев выразил беспокойство по поводу того, что все в разделе изложено в духе непрерывных успехов, как будто у нас нет трудностей, недостатков, как будто у нас нет промахов, как будто мы все сумели. Центральный Комитет, опережая критиков, сам должен сказать, что мы не успели или не смогли осуществить. В качестве конкретных предложений он посоветовал показать проблемы в художественной литературе, в освещении наиболее сложных этапов истории страны. А в области информации посмотрите, как быстро действуют американское и английское радио, боннское радио... Наши же о тех же событиях говорят через три дня и ничего живого, одни протокольные сведения. А закончил он так: «Давайте задумаемся, справедливо или нет говорят, что идеологический фронт — слабый участок. Ведь можно поддаться нашептываниям: каждый день тебе будут шептать, — в конце концов поверишь... Я хочу знать: или это так, или болтают люди, не понимающие, что такое идеология, что такое ее успехи и что такое недостатки!»
Было в этих речах Брежнева нечто ободряющее: ведь это были и наши мысли. Проблема состояла в том, что многие эти вопросы должны были решаться не в идеологических кабинетах, а на уровне большой политики путем принятия политических решений, а то и законов.
Демичев, Трапезников, Шауро забеспокоились и постарались доказать, что в практическом плане в области идеологии делается многое. Обрадованный Брежнев тут же подхватил этот тон: «Вот и я говорю о том, что надо защитить на съезде Политбюро, да и свой личный престиж. Поймите меня правильно, я хочу дать отпор клеветникам, но не замазывать трудностей, недоработок. Надо сказать, что за отчетный период ЦК прилагал немало усилий для объединения всей творческой интеллигенции, людей науки на основе марксизма-ленинизма. На этом пути достигнуты огромные успехи». Думаю, что никто из присутствующих и не рассчитывал получить столь высокие оценки.
А вот то, что было сказано дальше, — это уже относилось к иному ракурсу проблем, который уже затрагивался выше: «XX съезд перевернул весь идеологический фронт. Мы до сих пор не можем поставить его на ноги. Там говорилось не столько о Сталине, сколько была опорочена партия, вся система... И вот уже 15 лет мы никак не можем это поправить».
Как видно, не получилось и не могло получиться однозначного содержания «брежневской эпохи» в духе идей Хрущева. Если бы такое произошло, то мы могли бы иметь куда более позитивные результаты в 70-е годы, особенно в смысле прочности социалистических отношений. Брежнев же, повторяя как заклинание слова о верности линии XX и XXII съездов партии, в душе преклонялся перед личностью Сталина и с сожалением говорил о том, что XX съезд «перевернул идеологический фронт», понимая это как катаклизм и не принимая его очистительного значения.
Таким образом, если посмотреть поглубже, то становится очевидно, что политическая линия у Л.И.Брежнева была. Она заключалась в том, чтобы сохранить преемственность в развитии страны, воздать должное уважение грандиозным преобразованиям, Великой Победе над фашистами, авторитету на мировой арене и отбросить все дурное — незаконные репрессии, концлагеря, диктаторские методы в управлении. Для проведения этой линии у него хватило воли и характера. В этом своем стремлении он не был одиночкой, отражал настроение определенных слоев народа. Переходная эпоха дала переходный тип политического лидера. Несмотря на свои пристрастия и симпатии, он понимал, что повернуть страну вспять нельзя, и старался уберечь ее от опасных поворотов влево и вправо. Однако в силу природной мягкости, недостаточной теоретической подготовки, слабости к аксессуарам власти (орденам, званиям, мундирам, дорогим подаркам и т.п.) он позволил разрастись эгоистическим устремлениям в ближайшем окружении, закрывал глаза на распространявшиеся вседозволенности и злоупотребления. И что особенно было чревато тяжелыми последствиями, — решительно сопротивлялся каким бы то ни было реформам, обновлению жизни, хотя все это в обществе назрело и перезрело.
