В силу отмеченных выше особенностей Агитпроп был всегда на виду, широко обозреваем и открыт для критики, точнее — уязвим для критики. Однажды по вертушке звонит Андрей Павлович Кириленко, секретарь ЦК, оставшийся на «хозяйстве» вместо Суслова, отбывшего в отпуск. Раздраженным тоном он выговаривает мне: «У тебя, Георгий, разъезжает беспризорная группа японских журналистов. Никто ею не занимается, что это за безобразие?» Проверяю. Действительно по республикам Средней Азии по линии Интуриста путешествуют японские журналисты. В Таджикистане их принимал секретарь ЦК Компартии... Просьб к Агитпропу не поступало. «Как так? Почему Агитпроп не занимается журналистами?! — почти кричит в трубку мой собеседник. — А ты знаешь, что они могут написать о нас? Вы будете отвечать!» Выходит, что Агитпроп должен еще отвечать за японских журналистов. Но все обошлось. Сколько раз и открыто, и в замаскированной форме мне приходилось слышать критические выпады в таком духе: дескать, пропаганда слабо способствует росту производительности труда и повышению качества продукции! Понизились удои на фермах — ослабла массово-политическая работа среди животноводов. У вас тут лекции по философии читаются, а в колхозах свиньи дохнут! Наши же предложения отраслевым отделам заняться производственной пропагандой, т.е. пропагандой передового опыта, прогрессивных технологий, особого отклика не находили. Они предпочитали заниматься текущими делами планирования и выполнения планов. И пришлось-таки нам самим заняться экономическим образованием кадров, производственной пропагандой. Однако я считал, что если отделы пропаганды займутся распространением опыта животноводов, то мы наверняка останемся без молока.
Но это о притязании прагматиков. Что касается политических притязаний, то они в принципе делились, сколько я помню, на две группы: критика ревизионистских тенденций в пропаганде — со стороны догматиков и сталинистов и критика консерватизма и догматизма — со стороны либерального, проревизионистского крыла интеллигенции. Первой жертвой этой критики стал В.И. Степаков, человек, не особенно скрывавший своих просталинистских позиций, хотя в практическом плане умевший вести себя в рамках нормативных требований. В начале 1970 года, в разгар работы над тезисами к 100-летию Ленина, наш заведующий вдруг предстал в роли посла СССР в Югославии.
Заведующего нам не назначили, его обязанности стал исполнять, естественно, А.Н.Яковлев, как первый заместитель. Мне тогда и в голову не приходило, что начался фактически разгром руководства идеологическим участком. Но если это была продуманная акция, то почему следующей фигурой оказался не Демичев, а Яковлев? Ведь Демичев находился под постоянным обстрелом со стороны либерального крыла аппарата. Например, некоторые коллеги из консультантов-международников не называли его иначе как «химик», вкладывая в это слово уничижительный смысл. И люди эти стояли довольно близко к Брежневу.
О Яковлеве сейчас пишут много, еще больше пишет он сам о себе. Я вряд ли могу добавить что-то новое, но и миновать эту фигуру мне не удастся, потому что мы проработали вместе около тринадцати лет, особенно сблизились при подготовке тезисов о 50-летии Октября, к 100-летию Ленина, книги «Основы научного коммунизма» и других партийных документов. Когда он был назначен первым заместителем заведующего, я стал руководителем группы консультантов. Через наши руки проходило много разных документов, мы сладились работать «в две руки», когда тексты курсировали от меня снизу вверх к нему, а от него — обратно ко мне и т.д. Мы, конечно, нередко спорили, но это не мешало сотрудничеству, возможно, потому, что его эмоциональный, весьма изобретательный стиль дополнялся строгостью моих научных формулировок. Он был историк-международник и любил состроить мину, что, дескать, в теории не специалист. Что это была «игра», говорит тот факт, что вскоре он стал лидером при подготовке «Основ научного коммунизма», в работе конституционной рабочей группы и других проектах.
