Тогда же ярко проявились его организаторские способности: он умел пробивать штатные дела Отдела, при его содействии заговорила круглосуточная музыкально-информационная станция «Маяк» и т. д. Но была одна «беда» — упорное недоверие Брежнева, которое проявлялось в обидных формах. Я уже рассказывал выше, что, несмотря на активное участие Яковлева в подготовке разных материалов для Брежнева, тот упорно не приглашал его. Так случилось с докладом о 50-летии Октября, с отчетным докладом XXIV съезду партии, с Запиской Яковлева по доработке проекта Конституции в 1968 году. Даже несмотря на то, что Яковлев по поручению руководства выезжал в Прагу во время вторжения и выполнял там ответственную работу. Во время выборов руководящих органов партии на XXIV съезде вдруг обнаружилось, что от нашего Отдела нет представителя, тогда как все остальные отделы были представлены заведующими, первыми заместителями. Это было, конечно, обидно. И Яковлеву стоило большого труда, каким-то фантастическим образом добиться, чтобы в самый последний момент штампиком оттиснули его фамилию в конце списка кандидатов в члены ревизионной комиссии. Стоит ли говорить, что все эти случаи довольно больно били по его самолюбию.
Сам Александр Николаевич никогда не пытался как-то их объяснить. Я же объяснял его молчание просто тем, что характер у него был скрытный.
15 февраля 1972 года в «Литературной газете» появилась статья Яковлева «Против антиисторизма» — о русофильских тенденциях, «почвенничестве» в советской литературе. Он печатался редко: две своих статьи о радиовещании и рабочем классе предварительно показывал мне, и мы спокойно обсуждали их. На этот раз он пригласил меня, когда материал стоял уже в номере, завтра выйдет, он просто хочет знать мнение. С точки зрения содержания можно было в чем-то соглашаться, не соглашаться, но не печатать оснований не было, хотя тональность — резко непримиримая, сенсационная, сразу вызывала протест и несогласие. Словом, статья ни к месту, ни ко времени. Создавалось впечатление, что публикация преследовала отнюдь не литературные цели, а скорее — поразить кого-то, привлечь внимание к автору чуть ли не эпатажным текстом. Я высказал что-то похожее и спустился к себе в тяжелом раздумье. Дня через два Демичев сказал мне: «Мы еще хлебнем горя с этой статьей!»
Но вот в декабре 1972 года академик Федосеев спросил меня, как я посмотрю на предложение пойти на работу директором Института конкретных социальных исследований Академии наук СССР? Конечно, мне хотелось уйти в науку и хотелось работать именно в институте, занимающемся изучением социальных процессов и явлений. Я знал, что коллектив был весьма конфликтный, расколот на два враждующих лагеря, оттуда непрерывно шли анонимки, но это меня не страшило. Правда, я работал уже заместителем заведующего Отделом пропаганды и вел вопросы средств массовой информации, заменить меня будет нелегко.
И действительно, Яковлев запротестовал: в такое трудное время ты меня бросаешь одного. Наконец, мне удалось уговорить его, я дал официальное согласие, и начиналось оформление представления на Секретариат ЦК КПСС. Стало известно, что «за» проголосовал Суслов, я стал уничтожать накопившиеся архивы. Но... проходит январь, постановления нет. Между тем Суслов уехал на юг отдыхать, а что скажет Кириленко, ведущий секретарь в отсутствие Суслова? Наконец меня приглашает Демичев и передает следующий разговор, который состоялся у него с Кириленко. Последний спросил у него: «Почему вы решили выставить Смирнова из Отдела пропаганды? Он вам не нужен, что ли?» — «Наоборот, — отвечает Демичев, — мы хотим его приблизить к Отделу, он нам очень нужен...» — «Ну если нужен — пусть работает в Отделе». На этом история о том, «как я чуть не стал директором Института социологии», завершилась.
А в марте 1973 года Яковлев заболел и слег в больницу. Я частенько бывал у него на Грановского, докладывал о текущих делах. Но 3 апреля в конце нашего свидания он вдруг сказал мне: «Действуй, Лукич, а я в Отдел не вернусь». — «Как не вернешься? Почему?» — «Направляют послом в Канаду».
Так выпал из тележки еще один наш коллега, но опять никого взамен не прислали. И трудно было объяснить, что же с нами происходит? Идет ли целенаправленный погром руководства Отдела пропаганды или убирают нежелательные персоны поодиночке? При известном мастерстве можно объяснить и так, и эдак. Ходили слухи, что придет к нам Замятин из ТАССа, Загладин из Международного отдела, Александров- Агентов, однако через некоторое время я понял, что пока к нам никто не придет. По всей вероятности, не договорились.
