– Мы сделали это, – запускаю я ладонь ему в волосы и легонько тяну на себя. – Убежали от реальности, – жадно вглядываюсь в его лицо.
Хочу запомнить морщинки, поры, крапинки в глазах, трещинки на губах. Хочу запомнить это ощущение тяжести внизу живота, это нарастающее давление и то, как мурашки бегут вдоль его предплечий выше, к плечам, от близости со мной. То, как его грудь приподнимается и опускается в громком дыхании в такт с моей. То, как наши тихие стоны заполняют каждый уголок этой маленькой комнаты. То, как наш пот смешивается, а наши тела соприкасаются, трутся друг о друга.
– Нет ничего более реального в этом мире… – произносит он, двигаясь во мне и припадая губами к моей шее.
Хриплый, гортанный стон срывается с его губ, и его тело дрожит над моим, волной передавая восторг. Покрываюсь мурашками от осознания: причина того, что он сейчас чувствует, – я.
– …чем ты, Селин, – словно покаяние, заканчивает он и приникает лбом к моему лбу.
– Ты все-таки научил меня, – шепчу ему в губы.
В его серых глазах читается немой вопрос.
– Нежности, – тихо отвечаю я и целую его.
И если мне скажут, что сегодня – последний день на земле, я отвечу, что знаю, что такое рай. Рай – это нежность Уильяма Маунтбеттена. Его касания, его поцелуи, его взгляд.
ПЫЛЬ, СЛОВНО СИЯЮЩИЕ блестки, кружится в воздухе библиотеки. Я смотрю, как Уильям тянется к толстому фолианту в коричневой обложке. Солнечный свет отражает цвета витражного окна, и они переливаются на его коже синими, зелеными, красными бликами. Я не видела никого прекраснее.
– Оставшуюся неделю мы будем закреплять материал, – говорит он, поймав мой зачарованный взгляд.
Я ничего не отвечаю. Мышцы его рук напрягаются, когда он начинает листать старинный том. Линия подбородка… губы…
– Ламботт. – Он щелкает пальцами перед моим носом.
Уголок его рта слегка приподнимается в той самой кривой усмешке, что туманит мой разум.
– Хорошо? – спрашивает он.
Я понимаю, что прослушала все, что он мне говорил. Чувствую, как покрываюсь красными пятнами от смущения, и отворачиваюсь:
– Ты мог бы повторить вопрос?
– Иди за стол и начни читать отсюда. – Уильям длинным пальцем указывает на абзац в тексте. – Мне нужно найти еще один том.
Он передает мне книгу. От его командного тона у меня бегут мурашки. Застав меня врасплох, Уильям оставляет легкий поцелуй на губах, как бы смягчая собственный приказ.
– Только сосредоточься, – хмыкнув, произносит он.
Румянец продолжает заливать мою шею, захватывая лицо и уши. Густо покраснев, спешно отхожу от него. Сажусь за стол и перевожу дыхание. Растерянно смотрю на раскрытую книгу, мелкий шрифт расплывается перед глазами. Какой именно абзац он показал?
– Что-то подсказывает мне, что вам стоит начать отсюда.
Морщинистая рука аккуратно тычет в текст, который начинается со слов: «Революция привела к отмене католической церкви как государственной институции и введению новой религиозной системы, так называемого Культа Разума».
Я выпрямляюсь на стуле под пытливым взглядом Джоан Мак-Тоули. Откуда она здесь? Неужели я так невнимательна?
– Ламботт, вы будто удивились, увидев меня? Студенты обычно замечают меня с порога, – хмыкает она. – Вы рассеяннее обычного. – В ее молодых не по возрасту глазах мелькает понимание. – Главное, помните, что экзамен через неделю. И мне бы очень хотелось видеть вас на своих лекциях.
– Я мечтаю об этом.
– Оставьте мечты для бесхребетных, себе ставьте лишь цели. – Профессор постукивает меня по плечу. – Знайте: де ла Фонн, читая ваше эссе, зеленел от злости и негодования – так сильно ему хотелось занизить вам оценку, а причин не было. – Она улыбается, и вокруг ее глаз, словно лучики солнца, появляются глубокие морщины. – Умничка! Я, честно говоря, получала удовольствие, глядя на его недовольную физиономию. Такие аристократы, – презрительно фыркает она, – вечно недооценивают нас, девушек из народа…
Мне становится любопытно.
– Простите, что лезу не в свое дело, но вы часто сталкивались с подобным в научных кругах?
– Мою первую статью отказались публиковать, потому что не поверили в мою докторскую степень. – Мак-Тоули закатывает глаза. – Но больше заумных фанатиков, считающих, что женщине дан не такой же мозг, как обладателям пениса, меня бесили аристократы, считающие себя выше всех лишь по праву рождения. – Ее глаза сверкают недобрым блеском. – Нет ничего хуже самоуверенных избалованных идиотов, решивших, что они лучшее, что случалось с этим миром.
– Но вы доказали, что достойнее их. – Я стараюсь ободряюще улыбнуться. – Ваши труды будет изучать не одно поколение. Премии, свет софитов, признание. Вы получили все сполна!
Джоан заглядывает мне в глаза. Брови ее вдруг сходятся на переносице. Острый подбородок задран вверх.
– Почти, Селин… – Она опускает шершавую ладонь мне на щеку и ласково, словно я ее внучка, гладит по лицу. – Мы им покажем.
– Покажем, – смущенно вторю я.
К столу возвращается Уильям и кладет передо мной три толстые книги:
– А пока позвольте показать вам это.
Я с ужасом рассматриваю огромные тома:
