– Вот, возьми, Ламботт. – Не дожидаясь, пока я ее возьму, он кладет щетку на раковину и выходит, плотно прикрыв за собой дверь.
Поднимаю голову и смотрю на себя в зеркало. Я такая бледная, сливаюсь с белоснежными стенами, а глаза красные – капилляры полопались. Под нижними веками тянется сеточка из красной паутины. Мои губы мокрые, видны ранки, что слегка кровоточат даже сейчас. Я, видимо, слишком сильно их кусала этой ночью.
– Ты и правда идиотка, – злобно шепчу я своему отражению, затем беру зубную щетку и начинаю яростно чистить зубы. – Иначе что именно ты забыла в его комнате? Тебе действительно жить надоело?
Десны начинают болеть от моих стараний, но я продолжаю механически и грубо работать щеткой.
Шесть снимков. Последний мог сделать только кто-то из тридцати студентов. На Ника тоже покушались? Люси точно убили, сомнений нет. У какого-то извращенца есть коллекция снимков ее мертвого тела. Зубная щетка падает из рук и со стуком ударяется о керамическую раковину. У меня начинается паническая атака. Мятная зубная паста обжигает горло и пенится на языке. Я делаю несколько хриплых вдохов, но воздух не попадает в легкие. Панические атаки – частые мои гости, но с такой я сталкиваюсь впервые. Оседаю на пол и упираюсь щекой в холодный кафель. Очередная попытка вдохнуть безуспешна. Я задохнусь прямо здесь и сейчас.
Глаза наливаются кровью. Стучу ногами и руками по кафелю, но боюсь, что Уильям не услышит меня за закрытой дверью из-за воды, звонкой струей текущей из крана. Выхода нет, я пытаюсь дотянуться до двери и громко хлопаю по ней голой ступней. Через секунду дверь открывается, но я не вижу выражения лица Маунтбеттена. Перед глазами все сливается, еще мгновение – и я потеряю сознание. Но я чувствую его крепкие руки на своей талии, он поднимает меня и кладет на что-то мягко-твердое – не могу разобрать. Затем мощные струи ледяной воды летят мне в лицо, и я жадно приподнимаю голову им навстречу, ведь вместе с холодом ко мне возвращается жизнь. Резкие, короткие вдохи – и в кровь вновь поступает так нужный ей кислород. Лишь спустя пять минут я понимаю, что мягко-твердое – это Уильям. Он гладит меня по мокрым волосам, а я ощущаю спиной бешеное биение его сердца.
– Я никому не позволю обидеть тебя, Ламботт, – шепчет он мне на ухо.
Я слышу, что его голос дрожит, поднимаю голову. И первое, что вижу, – синие губы и трясущийся подбородок. А затем встречаюсь взглядом с его глазами, и от волнения в жилах стынет кровь.
– Слышишь? – повторяет он напряженно. – Я хочу, чтобы ты запомнила. Я не позволю никому, никому, – подчеркивает он и сжимает губы в тонкую линию, – обидеть тебя.
И я не нахожу, что ответить. Тело покрывается мурашками.
– Верь мне, – цедит Уильям. – Верь, Селин.
Мурашки бегут и бегут. Я тону в его глазах. В его твердом взгляде, в котором читается данное мне обещание. Коротко киваю, и с моих губ слетает:
– Верю.
А внутренний голос прагматика шепчет: невозможно быть такой дурой. Но дурой меня сделали эти серебристые глаза, полные отчаяния и искреннего гнева, от которого прерывается дыхание и хочется умереть.
Я засыпаю, глядя на его профиль и слыша тихое дыхание. И пусть у меня нет логического объяснения, почему я позволила ему снять с меня мокрые вещи и надеть чистую мужскую футболку, как именно мы оказались накрыты его одеялом и почему воздух, которым я дышу, пропитан запахом хвойного леса. Я не знаю, как объяснить, почему я прильнула к его крепкому и теплому телу, чувствуя напряженность, исходящую от него, – я знаю точно лишь одно: он не спит. Он слушает мое дыхание и смотрит на меня полузакрытыми глазами. Думаю, мы оба, мягко говоря, удивлены тем, как заканчивается наша ночь – или, правильнее сказать, начинается день. Ловлю себя на мысли, от которой готова задохнуться. Мне отчаянно хочется ощутить на вкус его бледно-мраморную кожу, до такой степени, что кровь в жилах закипает. Впервые в жизни я ощущаю подобное к парню. Прошлым летом я прочитала миллион статьей об асексуальности и даже была уверена, что отношусь к подобным людям. Абсолютно точно уверена. До сегодняшней ночи. Сейчас же жар внизу живота усиливается, и я сглатываю нервный ком в горле. Приподнимаю голову и тянусь к его лицу, останавливаясь в миллиметрах от его кожи. Мне страшно касаться его губ, и я приникаю к подбородку. Кожу покалывает легкая щетина. Уильям, словно статуя, замирает, а затем я чувствую его руку в моих волосах, и он меня слегка отстраняет.
– Это последствия стресса, – не глядя мне в глаза, шепчет он. – Это не твое истинное желание, – объясняет, как глупому ребенку.
Мне становится стыдно, и вместе с тем приходит осознание.
– Конечно, стипендиатки точно не в твоем вкусе, – вторю я его шепоту. – Тебе не нужно придумывать для меня глупые оправдания.
