Ушла в винтаж полностью

Что должно было произойти в этот момент: мама должна была обнять меня и гладить по голове, пока я всхлипываю, уткнувшись в ее дизайнерскую футболку, ту самую, с крыльями ангела. Она должна была сказать, что все образуется, полно плакать, парни не так уж и важны, а что думают люди, вообще все равно.

Что происходит: на мамином лице читается явное облегчение.

– Слава богу. Беру назад все хорошие слова об этом Джереми, но поверь мне: лучше быть жертвой, чем инициатором. Главное – держись подальше от его двоюродного братца. – Она берет меня за руку. – Постепенно станет легче, уверяю тебя.

Я высвобождаю руку и опускаю глаза на колечко из нитки от Оливера, чтобы не заплакать. Иногда мне кажется, что для мамы я картонная фигурка, играющая роль ее дочери, а не живой человек. И вся наша семья – часть картинки, подчеркивающей мамину ценность. А она настолько слепа, что сама этого не замечает. В собственных глазах она идеальная мать, которая заботится о детях и интересуется их жизнью… Проблема в том, что она интересуется не тем.

– Конференц-звонок! – объявляет Джинни и ныряет под стол. Я тоже заглядываю туда – и сталкиваюсь с ней нос к носу.

– Я понимаю, что мама ведет себя по-идиотски, но очень прошу – можно сейчас не ругаться? Пожалуйста! Я потом тебе скажу, зачем мне это надо.

– Мне так хочется наброситься на нее.

– Забудь о ней. Забудь о Джереми. Какая разница, кто что думает? Я считаю, что ты лучше всех, поняла? А раз я так считаю, так оно и есть, потому что я всегда права.

Все мамины недостатки искупаются тем, что она родила Джинни. У меня, возможно, не так много друзей, но мне хватает Джинни. Более чем.

– Спасибо. И, кстати, пудинг очень вкусный.

Джинни закатывает глаза:

– Более дурацкого ответного комплимента я в жизни не слышала.

Мы снова садимся ровно и принимаемся за еду, хотя я совсем не голодная. Это один из тех щекотливых моментов, когда все осознают неловкость ситуации, но никто не может придумать, что сказать, чтобы разрядить обстановку. Поэтому мы продолжаем потягивать напитки и звенеть приборами, делая вид, что именно таким Джинни и задумала наш семейный ужин.

К счастью, мама наконец всплескивает руками и восклицает:

– Я совсем забыла! Как хорошо, что мы собрались вместе и Джинни устроила праздничный ужин, потому что. У меня. Для вас. Новости.

Папа нервно потирает руку – чуть выше татуировки с волной, но ниже татушки с колесом обозрения:

– Если ты беременна, я всерьез обеспокоюсь, потому что принял меры еще пять лет назад.

– Хм, – произносит Джинни.

Не обращая внимания на их комментарии, мама поворачивается ко мне:

– Помнишь те запонки, которые ты обнаружила на днях, разбирая коробки?

– Что? – спрашивает папа. – А я где был? Ты мне об этом не говорила. И что, оказалось хорошее качество?

– Мы хотели сделать тебе сюрприз. – Мама вся сияет. Теперь она сменила роль обеспокоенной матери на роль торговца антиквариатом. И как бы мне ни хотелось продолжать злиться на нее, я очень падка на удачные находки.

– Они оказались драгоценными?! – вскрикиваю я.

– Мэллори. Успокойся. – Джинни не вовлечена в семейный бизнес, она понятия не имеет, что это значит. Если это означает то, о чем я подумала, то мы сможем забыть о курице и целый месяц ужинать лобстерами.

Папа сжимает маму в объятиях:

– Ты чудо-женщина! Ты отнесла их к оценщику?

– Винтаж. Начало двадцатых годов. Настоящие сапфиры, платина. Tiffany’s.

Я хватаюсь за грудь. Все эти восторги после индийской еды вызывают страшную изжогу.

– Не мучай нас. Сколько?

– Сколько? – шепотом повторяет папа.

– Четырнадцать тысяч долларов!

У нас у всех троих одновременно отвисает челюсть. Папа еще крепче обнимает маму и целует ее так страстно, что мы с Джинни отворачиваемся. Деньги вскружили им голову. Деньги – это всегда яркие поцелуи. Деньги – это счастье в нашем доме и пара месяцев передышки для папы, чтобы поправить дела. Когда родители наконец отрываются друг от друга, глаза их блестят. Папа поднимает стакан с водой.

– Тост! За мою дочь Джинни, приложившую столько усилий, чтобы этот ужин состоялся и стал прекрасной декорацией для наших хороших новостей.

Джинни соскальзывает вниз на стуле. Она изо всех сил пытается скрыть гордую улыбку, но тщетно:

– Ну что вы, это мелочи.

– И за Мэллори! – продолжает папа, поворачиваясь ко мне. – За ее таланты. У тебя прямо глаз-алмаз. Ура!

Мама с папой чокаются стаканами и снова целуются. Щеки и уши у меня горят. Таланты. Второй раз за сегодня я слышу это слово, и оно мне нравится. Мне нравится ощущение, что я живой человек, что я ценна сама по себе, независимо от того, что думают обо мне окружающие и что считает мама. Я бросаю взгляд на Джинни – и мы обе расплываемся в улыбке. Список – это лучшая идея за всю мою жизнь.