– Теперь, дитя мое, – ласково сказала настоятельница, – можешь раздеться и помыться. А я принесу тебе что-нибудь для глаза.
Наконец-то Мадлен сняла жалкий, пусть и крикливый наряд, который какое-то время украшал и позорил ее: твидовую юбку, совсем недавно купленную в надежде понравиться ему, ничем не примечательную шляпку, за которую она отдала десять долларов, и полосатую блузку, некогда сулившую веру в то, что она придется по душе Фреду.
В каком-то отупелом отчаянии она сняла туфли и чулки и, когда мать-настоятельница ушла, залезла в теплую чистую ванну, которую ей приготовили. Купаясь, она еле сдерживала рыдания, душившие ее, потом вышла, вытерлась и надела лежавшую на стуле простую чистую рубашку, расчесала волосы и принялась ощупывать больной глаз, пока не вернулась настоятельница с мазью.
Затем ее провели по безмолвным коридорам, которые когда-то наводили на нее тоску, но теперь давали ощущение мира и покоя, в большую комнату с рядами простых белых железных коек, застеленных белоснежным бельем и освещенных лишь красными лампадками или свечами перед образами святых, под которыми спали девушки вроде нее. Над койкой, которую она когда-то занимала и по случаю оказавшейся свободной, горела ее (какой Мадлен ее считала) старая лампа с тонким мерцающим огоньком перед образом Пресвятой Богоматери. При виде такого знакомого образа Мадлен едва сдержала слезы.
– Вот видишь, дитя мое, – возвышенно произнесла настоятельница. – Она все это время наверняка ждала тебя. В любом случае кровать свободна. Возможно, она знала, что ты вернешься.
Монахиня говорила тихо, чтобы не потревожить длинные ряды спящих, а потом принялась сама расстилать Мадлен кровать.
– Ах, матушка, – внезапно прошептала стоявшая у койки Мадлен, – а можно мне будет остаться навсегда? Мне больше не хочется выходить отсюда. Мне было там так плохо. Я буду трудиться не покладая рук, если разрешите мне остаться!
Умудренная опытом настоятельница с любопытством поглядела на Мадлен. Ей раньше никогда не приходилось слышать подобных просьб.
– Ну да, дитя мое, – ответила она. – Если захочешь остаться, думаю, это можно будет устроить. Так у нас не положено, но, поверь, ты не единственная, кто вышел отсюда, а потом вернулся. Уверена, что Бог и Пресвятая Дева Мария услышат твои благие молитвы. А сейчас ложись спать. Тебе нужно отдохнуть, я же вижу. А завтра или когда-нибудь еще ты, если захочешь, расскажешь мне, что с тобой случилось.
Она ласково уложила Мадлен в кровать, укрыла одеялом и положила ей на лоб свою прохладную морщинистую ладонь. В ответ Мадлен прижалась к ее руке губами.
– Ах, матушка, – всхлипнула девушка, когда настоятельница наклонилась над ней, – вы ведь не прогоните меня отсюда на улицу? Не прогоните? Я устала, я так устала!
– Нет, дорогая, нет, – успокаивала ее настоятельница, – разве что ты сама этого захочешь. А теперь отдыхай. Тебе никогда не придется выходить отсюда, если не пожелаешь.
И, оторвав ладонь от целовавших ее губ, она бесшумно вышла из комнаты.
Ида Цобель родилась в среде крайне ограниченных и равнодушных людей. Ее мать, строгая чопорная немка, умерла, когда девочке было всего три года, оставив ее на попечении отца и его сестры, людей чрезвычайно сдержанных и благочестивых. Позже, когда Иде исполнилось десять лет, Уильям Цобель обзавелся второй женой, напоминавшей первую своим трудолюбием и уважением к порядку.
Им обоим претила нахальная веселость и распущенность американского мира, в котором они оказались. Будучи заурядными, трезвомыслящими и ничем не примечательными немцами, они всякий раз испытывали раздражение при виде групп неугомонных, рьяно ищущих удовольствий и, как представлялось Цобелю, довольно вызывающих молодых людей и девушек, разгуливавших вечерами по улицам в поисках развлечений. А эти бездельники и их подружки, гонявшие на автомобилях! Их распущенные равнодушные родители! Распущенные и фривольные манеры детей! Что станется с таким народом? И разве ежедневные газеты, которые он едва терпел в своем доме, не свидетельствовали об их делишках? Фотографии полуголых женщин! Джаз! Вечеринки с тисканьем! Школьники с фляжками спиртного в карманах! Девушки с юбками до колен, скатанные вниз чулки, открытые воротники, голые руки, короткие стрижки и вызывающее нижнее белье!
Как! Чтобы его дочь выросла вот такой? Позволить ей ступить на гибельный путь греха? Никогда! Поэтому Иду воспитывали в самых строгих правилах. Ее волосы, конечно же, должны быть естественной длины. Ее губы и щеки никогда не знали помады и вызывающих румян. Простые строгие платья. Простое белье, чулки, туфли и шляпки. Никаких идиотских пышных нарядов, а практичная и приличная одежда. Работа по дому и, когда нет занятий в школе, в небольшой лакокрасочной лавке рядом с домом, принадлежавшей отцу. И наконец, не менее важное – достойное и подобающее обучение, которое отвратит Иду от опасных мимолетных сумасбродств, подрывающих основы добропорядочного общества.
