Валенки мягко скрипели на снегу и в спину поддувал попутный ветерок, он был не сильным и потому почти неощутимым, даже как будто бы помогал идти. Наташа, идя по городу, вначале присматривалась к нему, сравнивала его дома, фасады и палисадники с теми, что ей доводилось видеть прежде в сибирских городах Кемеровской области, и приходила к мнению, что, в сущности, дома как там, так и тут, одинаковы. И улочки здесь такие же, занесенные снегом, нечищеные, кроме центральной, по которой она шла. Всё, как у людей, как у неё дома, только снега всё-таки меньше. Видимо, из-за ветров, которые здесь часты. По приезде, вначале, она их не ощутило. Было лето, было жарко, тут любому ветерку будешь рад. Но зимой…
Зимой беда. Дуют вдоль по Уссури, как по желобу. И если даже мороз не сильный, ветер его усиливал вдвое: если минус пять, при ветре – десять; если десять – все двадцать. На родине при тишине и полном безветрии те же сорок, даже пятьдесят градусов мороза (а такие иногда случаются, и даже ниже, от которых деревья расщепляются, как лучины) кажутся милостивее. Там достаточно пальто поверх двух кофточек надеть, шапочку под пуховый платок, и можно дедушке Морозу во внучки годиться. Правда, нос приходится прятать в воротник, или в шарф, или прикрываться варежкой. А здесь не только нос, здесь весь не знаешь, во что завернуться, – выручает лишь шуба до пят.
Хотя… хотя в городе не так чтобы… терпимо.
Наташе даже стало жарковато от быстрой ходьбы. Подумав о тёплой одежде, она поймала себя на мысли, что не прочь бы заиметь дошку из благородного меха, шубку. Но на что?
Когда она приехала, Толик принёс с заставы овчинный полушубок, старшина Магда выделил. Полушубок был местами, затёртый и серый от времени, даже в небольших дырочках. Толя замыл его щеткой с мылом, а она подштопала, вроде бы он посвежел и побелел. По двору да по деревне ходить можно, а на люди, в город, в поезде – в пальтишке. Тоже Толин подарок, перед призывом в армию купил.
– Лисичка моя. Пушистая… – на ушко словно кто шепнул.
Сегодня день как будто бы не очень морозный, греет Толин подарок.
Неустроенность бытовая, эти ветры на Уссури, на Аргунском, постепенно начали томить, тяготить, вызывать тоску по родному краю. Хотя и там, в шахтёрском бараке, не слишком-то большой комфорт, но ведь дома. А дома, как известно, стены согревают. И там сын, родители, подруги, друзья. И хоть она по натуре своей коммуникабельный человек, общительный, однако, в далёкой сторонке испытывала одиночество и подсознательно ощущала, как её девчоночья непосредственность притухла, на смену приходила зрелость, здесь она стала чувствоваться острее, как вот эти ветры на Уссури.
И ещё ответственность. Она её понимала, как обязанность. Обязанность быть верной женой, подругой, всегда быть рядом и в далёком вдалеке, и в беде, и в радости. И эта ответственность погнала её полтора года назад следом за мужем, чтобы быть там, где он, оставив сынишку на родителей. Кто бы знал, как ей это давалось и даётся? Но утешало то, что всё временно, до срока. Летом они вернутся домой, и будут жить одной полноценной семьей, и там, дома, она позволит себе ещё одного ребёнка. В душе она очень желала бы дочь. Вот тогда будет полная у них семья: отец (Толя), мать (она), сын и дочь. Какое счастье!
Да, так всё и было в мечтах и в планах, которые до срока Наташа не хотела раскрывать мужу. Просто она знала, что Толик мечтает о девочке. Он об этом сам не раз и в шутку и всерьёз намекал, а она отшучивалась, дразнила его. Но оба мечтали об одном и были счастливы.
И вдруг нá тебе! Всё в один миг кувырком! Она узнает, что Толик, муж её, возлюбленный её, имеет кого-то на стороне и притом – настолько отвратительную связь, что нет слов выразить того презрения, какое испытала она к нему. Весь мир перевернулся. Обида, стыд, боль уязвлённого самолюбия, брезгливость – всё это подняло в ней волны возмущения, ненависти, злости. Она, наверное, потеряла рассудок. Но знала одно, что такого простить не сможет. Какое может быть прощение подлости, коварству, обману? И радуга возвышенных мечтаний сменилась на серый туман пошлой жизни. Ну, она ему и задала!
На следующий день поутру раным-ранёшенько Наташа, гонимая обидой, где пешком, где на попутках, поспешила в Переясловку в райпотребкооперацию за расчётом. Но там, к немалому огорчению, в увольнении ей отказали. В торговле так быстро людей не увольняют. Тут целый ритуал: вначале заявление от продавца, затем – ревизия, затем – увольнение, если за ревизируемым нет никаких огрехов, то есть недостач, растрат и тому подобное. Единственное, что ей пообещали – долго не тянуть с ревизией: через день-другой. Обескураженная, она вернулась в село, и в ожидании ревизии, на следующий день открыла магазинчик.
Перемену настроения Наташи заметила Мария Муськина, придя в магазин во второй половине дня. Наташа была с красными глазами, осунувшаяся, неразговорчива и хмурая, губы нервно подрагивали.