Проходя мимо Ленкомнаты, Савин вошёл в неё. На полу на полушубках, на бушлатах и шинелях лежали пограничники, кое-кто сидел, привалясь к стене, – дремали, во сне постанывая. Возле них хлопотали жены офицеров, санинструктор. Повар разносил тем, кто не спал, горячий чай из большого чайника.
– Ну, как вы тут? – спросил негромко начальник заставы.
Ответила его жена, тоже тихо.
– Неважно. Нужна медицинская помощь. У этих, – она показала на лежащих, – кажется, повреждены позвоночники или что-то внутри, почки или печень. У этого рука зашиблена, у того нога перебита, стонет. А у того, что у стены спит, что-то с легкими, хрипы, и изо рта кровь идёт.
– "Скорые" вот-вот подойдут. Я уже доложил о раненых. Отпаивайте чаем, давайте обезболивающие.
И, взяв под руки свою жену и жену замполита, вывел их из Ленкомнаты. В коридоре негромко спросил:
– Дети к эвакуации готовы?
– Да. С ними Маруся. – (Молодая жена Козылова.)
– Готовьтесь к эвакуации сами.
– Нет! Мы не поедем. Детей с Марусей отправим, а сами не поедем.
– Да вы что?!. – удивился и возмутился майор. – Вы что это здесь?.. Собирайтесь, и никаких разговоров. Выполняйте приказание!
– Ага! Счаззз, разбежались. Детей в отряде пристроят, а мы вас не оставим. Ты командир над солдатами, не надо мной. Я присяги не принимала.
– И я не принимала, – поддержала Найвушина.
Майор вдруг развернулся, кашлянул в кулак от подступившего к горлу кома и прошёл в канцелярию.
Как только за начальником заставы закрылась дверь, Андронов стал с брезгливым отвращением снимать с себя полушубок. Вначале отстегнул портупею и положил её на подоконник вместе с кобурой. Затем, с осторожностью минёра вытянутыми пальцами стал расстегивать пуговицы и разводить в стороны полы полушубка. Брезгливо, рывком скинул его с себя и на шаг отступил, как от чего-то гадкого. Полушубок, мягко ломаясь, лёг на пол.
Подполковник почувствовал, как волной накатили обида, стыд, и стало жарко, словно на него накинули новый полушубок, невидимый, но теплый. Стыд, который он пережил на льду, этот жар ещё больше усиливал. На глаза накатила едкая слеза. Как же так?! Как так могло случиться? Он же с китайцами как будто бы нашёл общий язык! Он ли не хотел с этими людьми мира? Он ли не уважал и не любил их? Отдал им лучшие свои годы, и что в итоге?..
Подполковник зажмурился и глубоко с перерывом вздохнул. Закусил губу, чтобы не дать себя довести до истерии.
Эх, если бы не Китай, а служи он на Родине, разве до такой карьеры дослужился бы теперь? До таких должностей? За это время не одну академию закончил и не был бы теперь замом у майора в подполковничьих погонах. А уж он-то мог учиться, мо-ог. Андрей Николаевич давно уяснил: что такое образование и чего, благодаря ему, можно добиться. А ведь ему оно нужно было. Даже, может быть, не ради карьеры, а ради познавания военной науки, в которой с недавних пор почувствовал себя просто профаном, что не раз демонстрировал ему тот же Родькин, и наглядно! Те же отрядные учения обставляет так, как он и не полагал.
Даже сегодняшний пример с автотранспортом – щелчок да уже не по носу, а по лбу, как тому попу от Балды. Какого чёрта он выкатил её? А если бы действительно провалились?.. Нелепость за нелепостью!.. Действительно, чудак – читай, дурак – с двумя большими звездами. (За глаза он знал, что его так стали называть, случайно подслушал, проходя дверь канцелярии.)
Эх, чего там!.. Ведь и семейные дела у него из-за этого Китая не сложились. Почти пять лет в отпуске не был. А когда приехал, его милая была женой да не его, уже чужой…
Да что сейчас об этом. Беда в другом, в изменившейся политике в отношениях между Китаем и СССР. В смене отношений народа Китая, или части её представителей, к народу Советского Союза. Подполковник понимал это, вернее, понял, но лишь сегодня и окончательно, но оказался перед всем этим беззащитным, как баркас перед штормовой волной, и оглушён, от неожиданности прямого столкновения.
Андрей Николаевич вспомнил, как его окружили китайцы, как они глумились над ним: срывали с него портупею, погоны, били по лицу, оплевывали. И он стоял, растерянный и униженный и, что самое постыдное – при его-то природных данных! – потерять самообладание. Не смог ни противостоять, ни защищаться, как парализованный. Шептал какие-то китайские слова пересохшим ртом, утирал с лица плевки и плакал: от обиды, от горечи, от незаслуженного унижения. Шептал:
– Сынки!.. Что вы делаете?..
А ведь есть у него там сынок. Есть. Не отпустила китайская родня его девушку с ним в Россию. Хорошая, красивая была китаяночка, как он по ней тосковал, да и сейчас вспоминает, да что там – любит. Он выхлопотал разрешение на брак у командования, правда, это было несложно, советское правительство и командование такому акту не препятствовали, даже, наоборот, поощряло, негласно. Но долго решалась родня. В конце концов, его перевели в СССР. А там уже, на родине, закружилась другая жизнь.
– Граждане!.. Товарищи!..