Да только никто не слышал его, издевались над ним, и он это видел, но ничем не мог пресечь надругательства. Об оружие, о пистолете вспомнил, как о ненужном атрибуте. И ударить никого не мог, рука не поднималась. И от страха перед возможным судом, – ведь его могут обвинить в нарушении инструктивных предписаний. То, что офицер дрался, сам махал кулаками, могли зафиксировать, заснять на фотоаппарат. И не мог пересилить какое-то сложное, не застаревшее до сих пор ещё тёплое чувство, в принципе, к родным людям. Отталкивал от себя слабыми руками окруживших его китайцев и скулил. И когда, наконец, осознал, что он находится в окружении не тех, милых и добрых людей, которых знал и помнил, а других – нéлюдей, и почему-то пришло на ум – шакалов! – тогда закричал во всю мощь голосовых связок:
– Солдаты! Сынки! Командира бьют!
И этот крик был услышан. К нему устремились человек шесть из мангруппы, отбили от китайцев прикладами, и он такому приёму военной тактики не воспротивился. Даже, кажется, наоборот, подумал об оружии, как о необходимости. Его освободили, вернули пистолет, а о погонах он не вспомнил. Позор!
Сейчас на Андронова одна за другой накатывались волны обиды, разочарования, словно прежняя картина жизни и дружбы с китайцами написанная лубком в его памяти была перечёркнута и стала черновиком. И накатывала волна унижения, отчего больше всего страдало самолюбие – была поругана офицерская честь. И в первую очередь он сам позволил её унизить. Не смог постоять за себя, и при наличии оружия, а кричал, как трус:
– Солдаты! Сынки! Командира бьют!..
Сейчас зов о помощи звучал в его ушах заново до постыдного неприлично. И когда увидел лица своих пограничников, раскрасневшиеся на морозе и от потасовки, решительные и отважные, от радости чуть не расцеловался с ними.
Однако же сейчас их улыбки представлялись усмешками, точнее – насмешками. А такое – как перенести?.. И по большому счёту – он не справился с возложенными на него обязанностями.
Подполковник поднял портупею, взялся за кобуру, стал медленно расстегивать её клапан. Перед туманящим взором сверкнула вороненая сталь рукоятки пистолета, круглое отверстие стволика…
Морёнов захлебнулся слизью во рту и очнулся. Он лежал на полу, в просторной комнате. Вспомнил, что он на заставе, в Ленкомнате, а не на льду, и сдержался, чтобы не сплюнуть на пол. Рядом лежал Козлов. Морёнов зашевелился и с трудом стал подниматься. Болели и руки, кости от массажа китайских палочек. Проснулся и Козлов.
– Ты чего? – спросил он.
Юрий промычал что-то и показал рукой на коридор. Болела спина, в груди булькало.
– Тебя проводить?
Солдат не ответил. Но женщины полушепотом заторопили Козлова:
– Пойди, проводи. Его, видишь, ноги не носят.
Владимир поднялся, взял дружка под руку, и они вышли в коридор. Где находится туалет или умывальник, оба не знали. Поэтому Козлов, приставив Юрия к стене, прошёл по коридору и заглянул в дежурку. За столом сидел, вполоборота, младший сержант.
– Эй, командир, – позвал Козлов в полголоса, – где у вас здесь умывальник, али сортир?
Младший сержант обернулся. Козлов воскликнул:
– Лёха!.. Привет! Давно не виделись, ха!
Малиновский обрадованный поднялся со стула и подошёл к земляку.
– Здорово!
На возглас Козлова подался и Морёнов.
– О! И морж здесь?! – обрадовался и ему Алексей. – Здорово! – Он приобнял Юрия, а тот сдавленно простонал. – Ты чего?
– Да по хребту его оттянули палочкой от транспаранта. Губы, видишь, красные, кровь идёт. Покажи нам, где тут у вас туалет?
– Туалет во дворе. А туалетная комната здесь. Пошли.
В туалетной комнате они застали подполковника Андронова. Тот прятал в кобуру пистолет Макарова.
Все трое выпрямились по стойке "смирно". Подполковник, не поднимая на них глаза, отмахнулся, дескать, валяйте, какая может быть в туалете да в бане субординация.
На полу лежал полушубок подполковника. Морёнов, обойдя его, прошёл к раковине умывальника и с тошнотворными потугами и звуками выплеснул из себя кровавую струю. Андронов удивленно вскинул на солдата взгляд: пьяный! в такой час!.. И смутился от нелепого подозрения. Солдат был бледен, и его душил кашель, изо рта сплевывал кровавую слизь. Он едва стоял на ногах, держась руками за раковину.
– Поддержите ратанчика, – сказал солдатам, и сам удивился тому, как у него вырвалось это слово, почти забытое, вышедшее из лексикона пограничников и, наверное, глупое, непонятное им, теперешним.
Но солдаты восприняли его, улыбнулись. Значит, жива ещё традиция, не забылась.
Малиновский подтолкнул Козлова к Морёнову, а сам на минуту вышел.
Вернулся с одёжной щёткой и с тряпкой. Подняв с пола полушубок и, подойдя с ним к свободной раковине, стал смывать с него скверну. Вначале щёткой, затем тряпкой.
Подполковник стоял, смотрел на солдат, и благодарная улыбка кривила ему рот.
– Что с ратаном? – участливо спросил он.
Козлов ответил:
– Китайцы ему здухи отбили, колом от транспаранта. Вбивали в него идеи Мао. Через голову не доходит, так через спину.
– Как фамилия?
– Рядовой Морёнов.