Родькин не сразу признал в нём Трошина, смущали его хромота и внешний вид.
Подойдя, младший лейтенант отдал честь майору. Но прежде, чем приступить к докладу, спросил Морёнова:
– Ну, как, погранец, оклемался?
– Как будто бы, товарищ младший лейтенант. Разрешите встать в строй?
– Разрешаю, разрешаю, – тепло похлопал солдата по плечу. – Ну, а вы как, Козлов?
– Да мне-то что? Мне б сейчас оглоблю в руки… – усмехнулся солдат.
– Ну-ну. Ступайте.
Пограничники направились на левый фланг.
Трошин повернулся к начальнику штаба.
– Товарищ майор… – начал было докладывать.
– Олег, – перебил его Родькин, – давай без официоза. Рассказывай. – Он с сочувствием осматривал своего товарища. – Что с ногой?
– Торцом дрына в самый пах ткнули. Из-за толпы пропустил.
– Ничего не повредили? – с иронией и болью спросил Владимир.
– Дак, кто знает? Терпимо. Если бы не этот погранец, вовремя подоспевший, не знаю, как бы выкрутился?
– Какой?
– Да тот, что подкашливает. Не уберёгся, отключили сволочи.
– Может быть, и ты отлежался бы?
– Да перемог вроде бы. Но ногу в паху тянет. Но и я, похоже, в долгу не остался. Кучу-малу навалял.
– Сочувствую.
– Кому?
– Им. Тем, кто попал тебе на кулак.
– Хм, – неопределенно хмыкнул Трошин.
– Ну, докладывай.
Они медленно направились к шеренге пограничников. Родькин сосредоточенно смотрел вперёд, время от времени меняя руки над глазами. Иногда прикладывал их к ушам (уши прихватывал морозец, который протягивал по руслу реки ветерок – хиус), майор не распустил клапана шапки, когда вышел из машины.
А впереди, за шеренгой шумели, и прожектор, пробегая над толпой, высвечивал вытянутые вверх руки с книжками-цитатниками, частоколы транспарантов и флагов. Над людской массой клубился пар от её дыхания.
За толпой стояла обреченная техника, по ней лазали люди, слышался стук металла о металл.
Во всей этой панораме было что-то трагическое и в то же время неправдоподобное, как будто перед глазами происходило действо какого-то плохого спектакля, в котором отсутствовал сюжет, идея. Действо плохо понятное человеку со здравым умом. Как поступки и действия животных, тех же обезьян в стаде, движимых неразвитыми инстинктами, рефлексами, которые, ворвавшись на чужой двор, в нём всё крушат, долбят по всему, что звенит, крошится, режется, не задумываясь ни над ценностью вещей, ни об их важности. Одна цель – навредить, напакостить, сделать больно хотя бы в малом. Какой трагический парадокс: великая страна, великий народ, и тут же великое варварство. Не укладывалось в сознании.
– Да-а, а технику-то он зря на лёд вывел. – Проговорил Родькин, слушая доклад Трошина. – Выставки не получилась.
– Я полагаю, что здесь не столько его вина, сколько в нашей нерешительности и неопределенности военной стратегии с нашими горячо любимыми соседями. Из-за политической неопределенности. Из-за неё мы будем калечить тут людей, технику, убивать время, средства. Реверансы хороши на дипломатических приёмах, а на границе один закон – незыблемость её, и её защита. Чтоб всякий, кто бы он не был, чувствовал, что пренебрежение к границе, не исполнение требований пограничного режима, неуважение представителя пограничной службы – наказуемо. И никаких сантиментов! – младший лейтенант рубанул воздух кулаком. – А так что? Ты ему ужимки, улыбки, политес разводишь, а он тебе в лицо плюет, сучок, рожи строит, как обезьяна, и драться лезет. Обнаглели. Наша миндальность, поверь мне, ещё не раз обойдётся нам боком. Кровью отольётся.
– Ты хочешь войны?
– Нет. Хочу порядка, твёрдости. Действий, по всей форме пограничной службы. И, кстати, отмашки они давно уже не принимают. Оружие – понимают. Поэтому и не прутся на берег. Савин их быстро отрезвил в первый раз.
– Ты, по-моему, с меня слишком многое требуешь. Я тут тоже, не особо волен в действиях. Сам же говоришь, нужно политическое решение.
– Ну а так, нас надолго не хватит. Их-то вон сколь, как комаров на болоте, кружат и кружат, валят и валят откуда-то, а нас?
– Что же, будем разрабатывать свои планы действий, соответственно обстановки. Ну и, разумеется, исходя из тех установок правительства и партии, какие мы имеем на данный момент. А установка одна – не допустить вооруженного конфликта. Значит, оружие должно молчать! Пусть нам хоть все зубы повыбивают. А иначе, нам с тобой самим головы не сносить.
– Но использовать его, как оборонительное, можно?
– Согласен. Обороняйся. Поддержу и поддерживаю. Надо и их отрезвлять тем же первобытным способом, что используют и они. То есть переймём их тактику.
Они остановились недалеко от солдат. Майор встал вполоборота к прожектору, который, с момента выхода майора на лёд, вёл его на "прицеле". Трошин к нему лицом. Клапана шапки у него были опущены, завязки лежали на воротнике полушубка. Он согласно кивнул на предложение командира.
– Эх, неплохо бы нам дубинки, – проговорил Трошин.
Родькин поднял на него взгляд.
– А что, пожалуй, мысль предлагаете, товарищ младший лейтенант, а? – и только теперь заметил у него черноту под глазами. – О! Ничего себе! Вот это бланж у тебя. Пропустил?