И не пойти нельзя – кушать хочется. А пока не поучаствуешь на митинге, не примешь участие в драке, не видать миски риса – обещанного райского блюда. А лучшим доказательством твоей активности в этих мероприятиях – это ссадина, синяк, травма. Травма даже предпочтительнее, она освобождает от участия в митингах, от ночных потасовок и в то же время даёт немалые привилегии: право на внеочередную порцию риса, на отправку домой. Потому и лезли под приклад, под кулак, а то и под палку, у которой, как известно, есть второй конец. Жутко больно, но зато потом хунвейбины и цзаофани нестрашны. Их домогательства, по сравнению с травмой, куда как хуже. Ну, а тем, кто на Уссури, надо выживать.
И китайцы кружатся на льду, ходят едва ли не бегом, под песни, под цитаты Мао Дзе-дуна, которые начинает кто-то, и их подтягивали хором. И походило это, если со стороны смотреть, на нечто первобытное, на сборище, напоминающее далеких предков, возродившихся из пласта веков, спустившихся с дерев или вышедших из пещер. Оказывается, стадное чувство и в современном человеке неистребимо живёт. Был бы хороший пастух, стадо найдётся.
Представители Лао-дагэ – старшего брата – с сонной скукой смотрели на братьев своих младших.
Утро, так долго ожидаемое, наконец-то пришло. Пограничники, измученные бессонной ночью, постоянными нашествиями китайцев и толкотней с ними, а то и драками, что, правда, возникали всё реже под конец ночи, ждали рассвета, как избавления от дурмана, от кошмара после пьяного угара, что накануне как будто бы опоил друзей. А почему бы и нет? Ведь праздник на носу, через два дня 23 февраля – День Советской Армии! Почему бы о нём не напомнить пограничникам загодя, ведь Советская Армия сделала нимало для Китая такого, за что её не грех и отблагодарить. Так что: кто празднику рад, тот накануне пьян. Сам будет веселиться и соседа веселить.
Позади шеренги шли майор Родькин и младший лейтенант Трошин. Время от времени они останавливались, выслушивали рапорта командиров отделений. Или Трошин сам останавливался возле кого-нибудь из пограничников, по-дружески хлопал по плечу, или поправлял шапку, поднимал кому-то воротник полушубка. Появление командиров поднимало у солдат настроение, вызывало к ним уважение. На Трошина смотрели с восхищением и обожанием. Чего не мог не заметить начальник штаба.
– Как себя чувствуешь, Морёнов? – спросил Трошин.
– Да ничего, товарищ лейтенант!
– Не лейтенант, а младший лейтенант, – поправил его командир. – Солдату не положено ошибаться в званиях.
– Так точно, товарищ младший лейтенант, – заулыбался солдат.
– Как же мы с тобой твоего дружка-то не уберегли, а?
Юрий перестал улыбаться.
– Не уберегли, товарищ младший лейтенант, – вздохнул он.
– Ну, будем, надеется, что всё обойдётся. В санчасти или в госпитале его подремонтируют.
– Его что, в Хабаровск отправили?
– Пока не знаю. Но, если наши военврачи не сумеют оказать соответствующей помощи, то непременно отправят. Или сюда вызовут специалистов из Хабаровска.
Морёнов закашлял, прикрыв трехпалой рукавицей рот. Кашель получился глухой, с сипотцой.
– Ты сам-то побереги себя. Или может отправить тебя на заставу?
Морёнов оглянулся на своих товарищей и почувствовал неловкость перед ними.
– Да нет, не надо, товарищ младший лейтенант.
– Ну, крепись.
– Постараюсь.
Офицеры пошли дальше.
За ночь весть о хромом лейтенанте прошла по всем подразразделениям китайского спецназа, который был переодет в гражданскую одежду, – на многих он наводил ужас. Его не брали ни кулак, ни палка, но он, казалось, доставал всякого. И такой контакт не доставлял удовольствия, а меньше всего – радости: морда (по выражению самих китайцев) становилась шире, а некоторые члены организма – недееспособными. Его действия не подпадали ни под один параграф из учебника ближнего боя, разработанного некогда советскими же спецслужбами для китайского спецназа. Но, оказывается, не всё, далеко не всё те разработчики и учителя в него включили, скрыли особые приёмы ближнего боя, удары и отражение нападений. Не по-дружески, не по-братски это как-то, товарищи…
Малиновский, которого под утро сменил в дежурке майор Савин, и который теперь стоял в цепи рядом с Морёновым, сказал, кивнув в сторону хромающего младшего лейтенанта:
– Бравый вояка.
– Да, мужик что надо. Не хотел бы я попасть ему под горячую руку, – согласился Юрий. – Ты бы видел, с какой толпой он один возился. Классно дерётся. Самбо, боксом владеет в совершенстве.
Завидев проходящих вдоль строя офицеров, с сопредельной стороны на ломаном русском языке, из репродуктора, загорланил фальцетом китаец. Дурнинушкой.
– Совеский погланисник! Сольдата! Не слюсай офисеров! Она булжуйя! Ета не камандирка! Она на слусьба у шофенистав! Она вась обманивать! Прогняй их!..
В ответ по строю рассыпался дружный смех.
– Видно крепко этому петушку Трошин перышки поопщипал. Ишь, бедолага, как голосит, – сказал ефрейтор Халдей, усмехнувшись.
– Точно. Визжали. Сам видел, – подтвердил Морёнов.
– Истеричка.
– …Переходи к наша сторона! Наша комадира луся!
Пограничники опять рассмеялись.