– Сольдаты, не вельте своим командирам. Они все стоят в капиясес – (КПСС) – и, как сама ваша партия, отошли от великих идеев учителей мирового пролетальата. Не слюшайте их, переходите к нам, вливайся в нашу Народна-Освободительна Армия. Только она, под руководством великий учитель Мао Дзе-дуна ("Да еще жены его, Цзян Цин!" – с иронией добавил Морёнов.), мозет повести вас к победе зоциализма, к вержинам Коммунизьма. Мао Дзе-дун призыват вас к союзю блятзких народов, китайзкого и русьскаго, но без ваших обуржуазивсихся перероженсев – коммунизтов. Без ваших офисеров.
Из репродуктора неслась речь хорошо поставленного мужского голоса, возможно, магнитофонная запись. И хоть акцент прослушивался, однако же, в этой агитации все слова хорошо улавливались и понимались. И, что называется, находили своего слушателя. Как с той, так и с другой стороны стояла тишина.
– У нас есь командира, поистине зтойкие, закаленные, возпитанные на гении Мао Дзе-дуна, на его зизненном примере борьба. Это верные коммунизты, верные интернасионализты. Переходите к нам, и вам не будет стидна за васих командиров, не стидна перед своей зовестью, перед звоими дедами, которые полозили зизни в борьбе за рабочее дело в семнасатых-двасатых годах. Вспомните, чьи вы дети и внучки.
И лишь в одном месте речь агитатора вызвала откровенный смех у пограничников.
– Мы мирные граздане, мы пришли к вам зюда, чтобы обменяться з вами блятзкими рукопожатиями.
– Ха! Спасибо за пожатия. Действительно блядские. С самого вечера руки болят.
– А кое-кто всю жизнь о таких объятиях вспоминать будет. Особенно при смене погоды, – сказал Морёнов и, обращаясь к Пелевину и Потапову, стоящие рядом, добавил. – Вовке Козлову правое плечо напрочь проломили.
– Шкафу?! – удивился Славка. – Он тут был?
– Был. На комсомольские курсы прибыл. Вон, – кивнул на строй пограничников четвертого отделения, – все здесь комсорги.
– А мы-то тогда, че тут делаем, беспартошные? – удивился Урченко, слегка нагнувшись к землякам.
– А мы – для отработки упражнений рукопашного боя. Тебе же младлейт объяснил. Хорошо заниматься будешь – "отличного пограничника" получишь. Коробочкой торговать будешь – без зубов останешься, – наставлял Потапов. – А они у тебя большие. По такому частоколу не промахнёшься.
– Ты свои береги.
– Буду стараться.
– Ну, вот и молчи громче. – Слава, похоже, обиделся. Замолчал.
Слава Урченко не обиделся. Слава, как только понял, для чего он сюда прибыл, вдруг загорелся маленькой, но давнишней надеждой. Ведь как бы тут плохо не было, как бы китайцы не бесновались, однако перестрелки нет. Не стреляют. А то, что махаются палками – это переживём. Тоже махаться умеем, тоже можем и сопатки прочистить и ребра пересчитать, тем более автомат под рукой. А уж его-то из рук Славика вышибить – это надо самого владельца автомата суметь порешить. А порешить его не так-то просто. И уж коли, разозлишь, то он раскатает, он покажет, чем пятки смазывают.
И жаль, что он не попал на первую ночь. Вот, Морёный, похоже, на отпуск заработал, а, может быть, и на медальку. Уж больно к нему младший предрасположен, да и командир отделения оставил его на льду во вторую группу отдыхающих не просто приказом, а попросил:
– Морёнов, Юра, останься. Побудь со своими, заставскими, введёшь в курс дела, а со второй группой я тебя отправлю. Хорошо?
Или командир мангруппы:
– Морёнов, как себя чувствуешь, молодец?
Ну, кто бы так разговаривал с кем-нибудь из тихоней или с человеком, не заслуживающим уважения? Шагом марш! Или: стоять! – и весь разговор. А тут вон как: Юра, да ещё чуть ли – не пожалуйста. Или – как себя чувствуешь, молодец?.. Тут явно – отпуск. И он тоже будет, будет изо всех сил биться, ломать, крушить черепа и кости, но отпуск добьётся. Юрке он не нужен. Он ещё мальчик, а ему нужен. Нужен – как воздух! "Мне к ней надо!!." И он о себе заявил, специально задал Трошину вопрос относительно ударов прикладом по голове. Чтобы тот запомнил его. То есть он подал заявку, теперь дело за удачей. И подумалось с тоской о матери: как там она одна? Жалко было её, болезную и одинокую…
А с репродуктора лилось, но уже другим голосом, с фальцетом:
– …Мы пришли к вам без орузия. С мирными лозюнгами. Васа командиры, бурзуи, спрятались за васа спины, в овчины белы полусубка. Вы посмотрите, в каки вы одеты полусубка, и в каки они. Если бы они были действительно коммунизтами, пролетариям, они ба отдали их вам, а сами одели ба васи. Так нет. Вот она разниса между вами, простым слузасими и офисерами, даже в малом. Вот та грань! Поглядите к зебе и к своим офисерам. Можно ли доверять им?
– Присмотрелись, – ответил Морёнов, – ничего мужики, доверять можно!
– У вас давно обознасилась сосиальная разслоеня на имусих и неимусих. Васа офисера полусяют в сто, в триста раз больсе васево, зивут не бедно.
– Какую он ахинею порет! – сказал Пелевин и спросил: – Они вам и вчера этой пропагандой головы пудрили?
– Нет, другой, – ответил Юрий, усмехнувшись со злой иронией. – Дубинно-осиновой.