Автобус, медленно двигаясь, дошёл до конца толпы и шеренги. Стал разворачиваться, а голос летел в пустоту вдоль реки.
5
Его еле-еле растолкали. Кажется, он давно проснулся, но глаза никак не могли открыться, веки, словно свинцом налились и не раздирались. И голова была тяжелой, как будто бы в ней мозги расплавились и смешались со свинцом. Но его трясли за плечо, раскачивали.
– Вставай, рядовой боевой! Хватит спать.
Перед глазами стояла красная дымка, и в ней плохо различался силуэт того, кто его поднимал. Что ему надо?
– Вставай, говорю. Разоспался. Иди, поешь.
– Не-е хочу, отстань…
– Иди-иди. Поешь, да на лёд марш.
Будивший отошёл. Он так и не узнал его.
Есть, действительно, не хотелось, хотя в желудке, в животе была пустота, а в голове – тяжесть. В ней шумело, в висках постукивали болезненные молоточки и звонкие колокольчики. Попытался проглотить сдавливающее горло кольцо, и сделал это с большим трудом, с болью, от которой невольно вырвался стон.
Но будивший, раскачал в нём и кашель. Юрий кашлянул раз, другой, и от боли в груди и в горле совсем проснулся. В Ленкомнате никого не было, видимо, все на обеде (или на ужине?). Кашель сухой, горячий, казалось, что в недрах его самого распростёрлась пустыня Сахара, и она жгла изнутри своим обжигающим дыханием. Но кашель настолько стал глубоко продирать легкие, что Юрий зашёлся в нём, из глаз брызнули слезы, а в голове потемнело.
Точно такое же состояние он испытал в день своих проводов в армию. Тогда много выпил самогонки, и его на огороде тошнило. Он терял сознание и даже падал от подкосившей его слабости.
Наконец из груди выкатилось что-то. Он хотел сплюнуть, но вспомнил, что не на льду. Поднялся вначале на четвереньки, потом, с трудом, на ноги. На ослабевших ногах, пошатываясь, направился в туалетную комнату, к умывальнику.
В коридоре старался кашель заглушать, чтобы не сплюнуть на пол. Почти бегом вбежал в умывальник. И тут, уцепившись за раковину, дал волю воспалившемуся организму. Из него, как из двух стволов, стало выбрасывать кровавые запекшиеся сгустки из легких и желчь со слизью – из желудка. Тошнило…
Прошло минут десять, пока восстановилось дыхание, пришли силы. Юрий включил воду и стал умываться. Обтереться было нечем, и он вытащил из-под ремня брюк подол нательной рубашки. Наклонив голову, стал вытирать глаза, щёки, рот.
Внутри всё вибрировало, и пустота, как живая блуждала по пищеводу и неприятно урчала. В груди, в лёгких пустыня утихла, но жар от неё разгорался, распространялся по организму: в щёки, в мочки ушей, в веки, под них как будто всыпали мелкого песочка, глаза резало. А в голове увеличилась тяжесть. Однако же, несмотря на накатившийся жар, по телу пробежал озноб. Потом волна повторилась, за ней ещё, ещё, и Юрий понял, что заболел. Надо пойти одеться, унять озноб. Полушубок и телогрейка остались на полу в Ленкомнате. На полушубке он спал, а телогрейкой укрывался.
Но слабость настолько овладели им, а судороги от озноба настолько сковали, что он не смог идти. Юрий отошёл к трубам обогревателя, что проходили под окном, к стоякам, и прижался к ним.
Стоял спиной в полуметре от того места, где прошлой ночью стоял подполковник Андронов. Вспомнил о нём и почему-то пожалел его. Не понял за что, но, тогда мельком взглянув на подполковника, ему показалось, что тот был до крайности расстроен. У него в глазах горел какой-то отчаянный свет. А больше резануло сознание то, как тот быстро прятал в кобуру пистолет. И во всём этом: в его виде, в его движениях, в мимике, едва заметной, – во всём, что он успел заметить, было что-то трагическое, не похожее на повседневного, строгого и требовательного командира.
Эта метаморфоза зацепила сознание Морёнова, но не тогда, а сейчас. Сейчас она проявилась более отчётливо, более осознано, болезненно. И вызвала жалость. Хорошо, что подполковника здесь нет. Иначе, он перед ним, наверное, расплакался бы, как ребёнок перед отцом от жалости к нему.
В умывальник вошел ефрейтор Халдей.
– Эй, Морёнов, ты, что не идёшь рубать? Сейчас на лёд пойдут, а ты что?
Юрий поёжился.
– Сколько время? – спросил он.
– Половина третьего. Нас уже третья смена ждёт. Ну-ка, давай, бегом.
– Замерз… – признался Морёнов, подрагивая. – Не хочется отклеиваться от батареи.
– Ну, так иди, оденься. На льду согреют.
– Пшёл, – кашлянул он в кулак.
Морёнов решительно оторвался от тёплого угла и направился из умывальника.
После обеда вышли во двор заставы и, не строясь, гурьбой направились на лёд.
К вечеру погода немного изменилась, похоже, похолодало. Подул ветер, и мелко просеивался снежок. Его подхватывал ветер и кружил, то, опуская, то, поднимая. Срывал снег с сугробов и крыш домов и уносил вдоль по устью реки. Пограничники, выйдя с заставы, опускали клапана шапок и подвязывали тесёмки под подбородками.
С берега была видна всё та же картина, что и вчера, и сегодня с утра. Только эту картину оживлял всё тот же автобус с громкоговорителем на крыше. Сам автобус стоял в средине толпы, и из него вещалась речь на китайском языке.
– Вдохновляют, – сказал ефрейтор.