«Кабаньи клыки» и Техути никак не могли договориться. Последний даже разок поднял с земли мешок с солью, лежавший между ними, и сделал вид, что уходит.
— Э́му мая́! — выкрикнул ему вождь.
— Эму мая! — повторили его дружинники и начали синхронно стучать древками копий о землю, негромко скандируя: «Эму мая, эму мая!»
Женщины притащили здоровенный закопченный котелок и между «эму мая» принялись вставлять фразу «даро́гу ня-ня» и пританцовывать.
— Тебе не кажется, Игорь, — спросила у режиссера Сигрид, — что нас собираются сварить в этом котле?
В это время юноши с хвостатыми палками начали прыгать, как со связанными ногами, и напевать заданный рефрен «эму мая, дарогу ня-ня». «Кабаньи клыки» и Техути стали еще активнее выбирать «приправу для супа».
— Что-то не похоже, что они продвигаются в своих переговорах, — поделилась опасением Сигрид, обращаясь к Лаврову.
Но тот даже не оглянулся на нее. Он внимательно вслушивался в курлыканье переговорщиков.
— Нима, — обратилась тогда шведка к водителю. — О чем они говорят?
— На двух плотах плыть по реке, — ответил эфиоп, тщательно подбирая слова для перевода.
— И это все? — уточнила Колобова.
— Да. Или на одном плоту два раза, или на двух плотах один раз.
Сигрид посмотрела на Хорунжего — мол, ты хоть что-нибудь понял? Тот лишь пожал плечами.
«“Эму мая”, надо полагать, «мы согласны», — разгадал Лавров шараду. — Они согласились сделать это для нас. Теперь вопрос в том, как они это сделают. Переправляться по одной машине — значит подвергнуть себя опасности нападения. На тот берег, как на тот свет…»
Его мысли вернулись к тому, о чем он думал по дороге в эту деревню: «Надо отдать Богу свой «пуд соли», что выстрадал за свою жизнь. Наша современная цивилизация является какой-то очень странной, выморочной. У нас считают, что здоровье — это высший дар, которым природа наградила человека. Но это же совершенно не так! Если здоровье — это самый высший дар, то самый одаренный, получается, это Арнольд Шварценеггер. А больного Достоевского мы должны считать бездарным? А слепого Гомера? А глухого Бетховена? А апостола Павла, чье сетование на плохое здоровье, на «жало во плоти», вошло даже в Новый Завет?..»
Наконец вождь и Техути разошлись, достигнув согласия.
— Они переправят нас двумя плотами за раз, но только завтра утром, — сообщил эфиоп. — Нынче мы будем пировать, а переночуем у них в гостевом доме.
— А в машине нельзя? — уточнила Сигрид.
— Нет! — решительно отказал Техути. — Это знак недоверия, а мы специально будем есть вместе с ними, чтобы показать, что доверяем друг другу.
Антилопу выпотрошили, и потроха стали варить в том самом большом котле. Тушу же освежевали, начинили травами и запекли целиком в земляной яме, обложив раскаленными камнями, которые нагревали в том же костре, где кипел котел.
Женщины селения, пока мужчины занимались мясом, танцевали, выстукивая ритм двумя палочками, которые каждая танцовщица держала в руках. Плясуньи были почти голыми, если не считать хлипких травяных юбок. Остальные золомбарды были снабжены множеством самых разных барабанов, начиная от крохотного, величиной с маленький горшок без дна, и до огромного, сделанного из полого пня. Были там и духовые: костяные и бамбуковые дудки-сопелки. Ребятишки трясли заткнутыми с обоих концов бамбуковыми трубками, наполненными сушеным зерном и издающими своеобразный треск.
Босые мозолистые, как у верблюда, ступни танцовщиц с растопыренными пальцами и окостеневшими ногтями переступали мелкими шажками. Тела негритянок раскачивались. Свирели дудели, барабаны грохотали, погремушки трещали, и каждые несколько секунд хаос оркестра обрывался громким ревом дружинников «э́му мая́» и нежным женским «даро́гу ня-ня». Стоны жалеек и рокот барабанов взмывали в вечернее небо, и даже луна, казалось, начинала подрагивать под этот четкий рефрен.
Техути разговаривал с «Кабаньими клыками» уже на совсем других тонах. Они что-то рисовали друг другу в пыли под ногами.
— Он говорит, — перевел эфиоп, сидевший слева от вождя, — что дальше, после реки Золомбард, будет еще одна река, широкая, но не глубокая, как болото. Ее можно переехать на машинах, если пассажиры из них выйдут.
Женщины принесли вождю и Сигрид по глубокой посудине, сделанной из половинки выдолбленной и высушенной тыквы. «Кабаньи клыки» передал было свою «тарелку» Техути, но тот учтиво отказался.
— Ты их пальцы видела? — с ноткой брезгливости спросил Хорунжий, расположившийся справа от шведки.
— Мне безразлично! — отмахнулась Колобова, заглядывая в свое подношение. — Я умираю от голода.
