Крупный самец леопарда вынырнул из джунглей и, никем не замеченный, прокрался к крайней палатке. Он всю ночь и утро охотился на обезьян, но что-то не задалось. Из палатки тянуло неприятным запахом какой-то химии, но леопард был жутко голоден и пренебрег вонью из-за стойкого и более привлекательного запаха плоти крупной обезьяны, скрытой за тонкой нейлоновой перегородкой. Хищник распорол ткань парой взмахов когтистой лапы, просунул внутрь голову и плечи, но столкнулся с оглушительным визгом. Хуже того: «обезьяна», которой на самом деле была Сигрид, схватила баллон с аэрозолем от москитов и выпустила струю прямо леопарду в нос и зажмуренные глаза, самый незащищенный и самый нужный орган хищника.
Леопард запутался в порванной ткани палатки, заскулил, наконец освободился и бросился наутек. Под тент ворвался Лавров с мачете.
— Что случилось?!
— Здесь был огромный зверь! — задыхаясь от пережитого стресса, ответила Сигрид.
— Где? — уточнил Виктор. — Здесь?
— Нет, там, снаружи!
Виктор вышел наружу и наткнулся на Хорунжего с дробовиком.
— В чем дело?! — тревожно спросил режиссер.
— Ни в чем, — ответил журналист, — ей снова приснился страшный сон.
— Это не сон! — высунулась из палатки полуголая Сигрид. — Какое-то животное пыталось пробраться под тент.
— Но орать-то зачем, как потерпевшая? — спросил Лавров.
— Хотите сказать, что я лгу?! — возмутилась Колобова. — Осмотрите палатку!
Виктор обошел тент и увидел разодранный нейлон.
— Херассе!!! — только и смог произнести журналист.
— Ага! — восторжествовала шведка. — Теперь-то поверили?!
— В следующий раз зовите меня! — мужественно заявил Виктор.
— Вообще-то я вас и звала! — укорила его женщина.
Лавров смутился и ушел, почесывая затылок. Хорунжий только развел руками и пожал плечами одновременно.
— Какой ужасный человек! — воскликнула блондинка и задернула полог.
Когда они переехали границу с Сомали, обозначенную будкой, больше похожей на деревенский сортир, солнце уже наполовину скрылось над горными цепями. Небо было нежнейшего кремового оттенка, на нем белели кружевные облачка. Европейцы и эфиопы гуськом шагали по обочине, чтобы размяться. Езда в «ленд ровере» — и вправду утомительнейшее занятие, которое изматывает гораздо больше, чем езда в УАЗике, например. Высокая трава похрустывала под подошвами походных ботинок, а вокруг, где-то в глубине этого сухого травяного моря, поминутно раздавались взрывы хохота — это невидимые гиены потешались над чем-то, понятным лишь им одним.
Внезапно Лавров рукой остановил следовавшую за ним Колобову и всех остальных. При этом он нечаянно уперся шведке пятерней в грудь. Не успела женщина возмутиться, как прямо у них перед носом дорогу перебежала крупная львица. За ней так же стремительно неслись трое львов-подростков.
— Не стреляй! — журналист ребром левой ладони поднял вверх дуло автомата своего конвоира и добавил для остальных: — Стойте спокойно.
В это время мимо них промчался последний львенок. Не очень крупный, но уже размером с тех зверей, которые выступают на арене цирка.
— Совсем близко… — произнес изумленный Маломуж, который даже успел подснять последнее животное.
— Если они сыты — они не опасны, — пояснил Виктор.
— А откуда вы знаете, что они сыты? — настороженно спросила шведка.
— Если бы они съели вас, то по-прежнему остались бы голодными, — сделал неуклюжий комплимент Лавров, но не нашел ни у кого поддерживающей улыбки.
— Смотрите, — протянул руку журналист, указывая через дорогу.
Там в высокой траве шевелились спины грифов. Маломуж подобрал тяжелую короткую палку и протянул ее Хорунжему. Они давно работали вместе и понимали друг друга без лишних слов.
— Готов? — спросил режиссер.
— Сейчас, погоди, тут «на солнце», диафрагму только вручную выставлю… — бурчал оператор. — Готов!
Игорь, как в городках, запустил в стаю падальщиков импровизированную биту. Птицы взлетели в разные стороны, словно салют. Перед объективом «соньки» предстала окровавленная туша растерзанной антилопы…
В те годы на Руси свирепствовали нищета и голод. Внуки и правнуки князя Ярослава Мудрого сражались за власть над землями. Половцы-кочевники с юго-востока нападали на Русь, чтобы расхищать ее богатства. Положение ухудшалось. Десятки князей, сотни авантюристов и тысячи крестьян были сорваны с родных мест и воевали друг против друга, вместе против половцев и вместе с половцами друг против друга за колыбель их веры: за Киев. Их называли по именам сыновей Ярослава — кого Игоревичами, кого Изяславичами, самые могучие были Всеволодовичи. Князь Святослав Давидович был из Святославичей и носил имя своего деда — того самого сына Ярослава Мудрого, который родился у Ингигерды за год до приезда в Новгород норвежского короля Олафа Толстого. Теперь все называли его Святым, и храмы во имя Олафа Святого стояли в Новгороде на Ярославовом дворище и в Ладоге.
