Словно поняв ее слова, вождь, который уже откусил от сочного куска мяса на косточке, протянул его белой женщине, сидевшей от него по правую руку. Та приняла угощение с натянутой улыбкой, которой она безуспешно попыталась скрыть свое отвращение и к надкусанному куску мяса, и особенно к длинным черным ногтям вождя. Сигрид аккуратно взялась за мосол и сделала вид, что получила из рук вождя мясо для того, чтобы передать его дальше — режиссеру. Но вождь с одной стороны, а Хорунжий с другой пресекли это ее движение. Колобовой ничего не оставалось делать, как впиться зубами в сочно запеченный кусок. Под конец трапезы ее нос испачкался в золе, а под ним и по подбородку был размазан жир, мясной сок стекал по шее и от кистей до засученных рукавов…
— Лей ровней! — сердито скомандовала Сигрид, когда Лавров лил ей на руки воду из большой пластиковой канистры. — О чем ты вообще думаешь, герой?
Но Виктор был настолько увлечен своими мыслями, что не обратил внимания на дерзкий тон шведки. Он думал о Камне.
— Мне никак невдомек, почему Густав Стурен готов отдать за него миллионы долларов. Ведь это же не какой-нибудь бриллиант «Кохинур», и надписей на нем никаких нет… Кирпич как кирпич, только из вулканического стекла.
— Я и сама уже голову над этим сломала, — призналась Сигрид, яростно намыливая руки. — Подумала, грешным делом, может, в нем джинн сидит…
— Потереть, как лампу Аладдина? — усмехнулся Виктор.
— Ага, потереть… — Сигрид начала намыливать лицо.
— Вряд ли Николай Святоша в Печерском монастыре баловался с языческим джинном, — усомнился журналист. — Может, в этом камне заключена чья-то душа?
— А что такое душа, Виктор Петрович? — риторически спросила Колобова, фыркая и смывая мыльную пену с губ и подбородка.
— Моя младшая дочь как-то сказала: «Душа — это то, что у человека болит, когда все тело здорово», — поделился Лавров, с улыбкой вспоминая о Даше. — Действительно ведь бывает: вроде бы все у тебя нормально, и дела идут хорошо, и с организмом порядок… И ведь не мозжечок болит и не левое предсердие болит, а ночей не спишь и не можешь понять, что же это не дает тебе покоя…
— А ведь бывает и обратное, — поддержала его Сигрид, вытираясь полотенцем. — Бывает, когда все тело болит, а душа радуется.
— Это, наверное, ситуация мученика, — предположил Виктор и спросил: — А ты православная, Сигрид?
— Конечно, православная! Влад же православный, мы даже венчались в Выборге, в Свято-Ильинском храме.
— С точки зрения православия, человек — это целостность души и тела. Человек — это и есть душа и тело. Душа без тела — не человек, это душа человека. И тело без души — это тело человека, это труп. Ой, извини! — Лавров понял, что наводит жену капитана на мысли, от которых та бежит. — Но с гибелью тела, с его разрушением душа-то не разрушается, она остается…
— Лавров, мне иногда кажется, что ты прикидываешься умным, — саркастично отшутилась Сигрид, не требуя к себе никакого сочувствия.
Но Виктор совершенно не обращал внимания на ее издевки.
— Вот посмотри, — Виктор вынул из сумки и покрутил в руках обсидиан. — Мы же на самом деле не видим этот камень. Мы видим отражение от него лучей, которые воспринимает наше зрение… Кстати, в аэропорту его не смогли увидеть таможенники.
— Да-а? — удивилась Сигрид.
Виктор молча кивнул в ответ. Сигрид будто забыла об «игре» с Виктором, в которой один постоянно подначивал другого. Открылась та ее сторона, которую она искусно прятала все это время.
— Наши органы чувств подчас нас подводят: карандаш в стакане воды кажется переломленным, большое на расстоянии кажется маленьким, больные желтухой по-другому воспринимают вкус продуктов…
— То есть мы с тобой оба почему-то считаем, что этот камень не сводится к тому, что ощущают наши пальцы и видят наши глаза, что есть в нем что-то еще, что-то иное… — задумчиво произнес Лавров…
— Тебе когда-нибудь снился сон, что ты кричишь, зовешь на помощь, а люди просто проходят мимо, и всем наплевать на то, что ты в беде?.. Очень часто я вижу Влада в таком положении. Я вижу, что он жив и ждет, что помощь вот-вот придет, но все напрасно, — последние слова она произнесла, глотая слезы и склонив голову.
— Пойдем, а то ребята начнут беспокоиться, — Виктор легонько похлопал ее по плечу и пошел в гостевую хижину, которая одновременно являлась и школой деревни Золомбард.
Наутро, казалось, все племя облепило со всех сторон плоты с заехавшими на них машинами. Гребцы дружно гребли остроконечными веслами, преодолевая бурые воды и течение реки Золомбард. Техути и Нима остались каждый за своим рулем, а белые люди и эфиопы-автоматчики переправились на другой берег в длинных выдолбленных из цельных стволов деревьев каноэ.
