Под его пристальным, горящим, но все еще испуганным взглядом было не по себе. И не только от смущения, но и потому, что я внутренне с ним была согласна. Во мне словно боролись две Леси: забитая девочка-Утенок из школы и счастливый Утенок-студент, улыбающийся миру и танцующий в кругу друзей. Мне хотелось быть той Лесей, которая преодолевает страхи и становится сильнее, но вторая тянула меня назад – в пучину стыда, смущения и ненависти к себе.
– А на счет видео не волнуйся. Ты, что ли, забыла, что Кристина – организатор? Она не пропустит ролик, если он будет представлять тебя в дурном свете. Можем даже воспользоваться моим статусом ее «злейшего врага» и попросить показать нам получившееся видео перед публикацией. Да? – обратился он к Кристине, не отводя от меня все того же пристального взгляда.
– Не наглей, – проворчала Назарова где-то сбоку от нас.
Максим возмущенно повернулся к ней.
– Да? – с угрозой повторил он.
– Да, да, – проворчала она, закатив глаза.
– Она нам даже переснять видео разрешит. Хочешь, я на этот раз буду вопросы задавать? – с нерешительной улыбкой предложил он. Усмехнулась сквозь слезы, глядя на его растерянный и все еще испуганный взгляд, который резко контрастировал с теми уверенными словами, которые он произносил.
– Не хочу. Ты еще хуже вопросы придумаешь, – проворчала, отводя глаза и вновь пытаясь вырваться. – Отпусти меня.
– Реветь не будешь?
– Еще не решила, – ответила со смущенной улыбкой и заметила облегчение в его глазах. Судя по всему, я не на шутку испугала его своей истерикой.
Было очень неловко и перед Максимом, и перед Кристиной за то, что они видели меня в таком состоянии. Особенно неудобно стало через несколько часов, когда весь ужас, испытанный на интервью, рассеялся, и мне показали получившееся видео. Я ощутила себя истеричкой, душевнобольной.
Но в то же время почувствовала небывалое облегчение: и от собственного рассказа-исповеди, и от последовавших слез, которыми я словно оплакала тяжелое взросление.
