— Анциферова, учительница Андриевской… Каждый день приходит, просит отпустить девочку. Говорит, у меня к ней никаких претензий нет. А что я могу сделать? Мне ее тоже жалко. Но она ведь закон преступила. Совершила преступление. Суд вот пусть и решает, что с ней делать — судить или миловать. Я же не судья.
— И слава богу, Томилин. Благодари судьбу, — от всей души посоветовал ему я. — Суды — это не твой профиль.
2008 г.
— Вот такая перед нами стоит ответственная задача, Георгий Алексеевич, — внушительно заключил городской прокурор Драч. — Знаете, это как в англо-саксонском праве, где все держится на прецеденте. Вот такой прецедент, образцово-показательный, мы и должны с вами создать. Он должен стать примером для всех, иначе у нас тут с вами такой тарарарам начнется, что хоть святых выноси. Никакого терроризма мы в городе не допустим! Вам понятно? — Суровый взгляд Драча уставился на молодого, подающего надежды следователя Георгия Томилина. Тот понимающе кивнул.
Но голова его была занята совсем другими мыслями, очень далекими от того, что говорил прокурор. Дело в том, что неделю назад в прокуратуре произошло небывалое событие. В конце рабочего дня в отсутствие Драча в приемную ворвались его жена и взрослая беременная дочь и устроили страшный скандал секретарше Юлечке — маленькой, смешливой, похожей на школьницу блондинке. Они кричали, что не дадут ей безнаказанно крутить роман с Драчом на рабочем месте, что она зря надеется увести его из семьи и пусть не рассчитывает пользоваться им в своих интересах. И еще что-то в этом духе — такое же безобразное, базарное, нелепое, что невозможно было себе представить, особенно в стенах прокуратуры. Остававшиеся еще на рабочих местах сотрудники не решались даже выглянуть из кабинетов, чтобы не оказаться ненужными свидетелями всего этого кошмара.
Когда дамы отбыли, Юлечка долго рыдала, потом написала заявление об уходе, положила его на стол прокурору и ушла, ни с кем не прощаясь. Больше ее на рабочем месте никто не видел. Подписав заявление, Драч быстро собрался и уехал в прокуратуру области. Появился он в своем кабинете только через два дня. В прокуратуре наступила гробовая тишина. В приемной теперь сидела пожилая женщина. Вскоре стало известно, что одному своему старому приятелю из следственного отдела прокуратуры области он все-таки проговорился, что уверен — его жене настучал кто-то из своих. При этом старый следователь усмехался: что любовь делает с человеком, совсем нюх теряет! Никому не надо было его жене стучать, она прожила с Драчом столько лет, что знает его как облупленного, все его замашки и привычки, к тому же такие катаклизмы в жизни у них уже случались. И догадаться, что муж закрутил хвостом, для нее ничего не стоило. Улик, как косвенных, так и прямых, у нее наверняка набралось вдоволь. Тем более такой солидный человек, как городской прокурор, заметать следы уже просто по своей психологии не способен, да и некогда ему, не до того.
Прокурорские, естественно, еще долго шептались по углам, а в кабинете прокурора, когда приходилось туда заходить, старались вести себя так, будто ничего и не случилось. Сам Драч был суров больше обычного и иногда бросал на сотрудников изучающие взгляды, от которых многим становилось не по себе, ибо по слухам, гулявшим по прокуратуре, было известно, что Драч якобы сказал тому же следователю, что он «этого гада все равно вычислит и тогда…»
Но это «тогда», правда, так и не наступило, потому что эхо от скандала все же долетело до ушей высокого начальства и Драча на старости лет загнали в один из самых далеких и захолустных районов области. Однако еще целых три месяца до его «ссылки» Томилин работал с любвеобильным начальником.
— Так что вам надо не просто обвинительное заключение написать, а такое обвинительное заключение, чтобы оно в суде прошло без сучка и задоринки. На ура! Потому что суд этот должен стать другим наукой. Дело это — государственного значения. Это будет у вас первое такое серьезное дело, и вы его должны расследовать самым тщательным образом. Вам ясно? — грозно и безапелляционно завершил Драч.
Томилин опять согласно кивнул. Но мысли его по-прежнему были далеко. Он и боялся, и в то же время не мог не думать о том, что могло происходить между этим немолодым уже мужиком, которому скоро предстояло стать дедом, и крохотной Юлечкой, при взгляде на которую всегда вспоминалось пушкинское «Весела, как котенок у печки». Как они вообще могли друг друга обнимать, целовать?.. Ну и другое прочее… Невозможно представить!!.. Чувства его были особо обострены еще и потому, что Юлечка была его одноклассницей и в девятом классе они пережили юношескую влюбленность, которая ничем не кончилась. И вот эта самая Юлечка, с которой они гуляли, держась за руки, которая даже позволила ему несколько раз себя робко поцеловать, оказывается, тайком жила с прокурором города, человеком на много лет ее старше, с толстыми пальцами, поросшими ржавыми уже седеющими волосами…
