Нерадостной весной 1948 года до Кишинёва докатилась скорбная весть о якобы случайной и нелепой гибели Соломона Михоэлса, руководителя московского еврейского театра, раздавленного грузовиком в Минске. Хоронили погибшего с почётом. Панихида состоялась в здании его театра. Не дожил еврейский «король Лир» до радостного события: в мае при поддержке СССР, а многие советские люди были просто уверены, что благодаря личному участию товарища Сталина, было создано еврейское государство Израиль.
Газетные новости продолжали нагнетать напряжение: оформился враждебный северо-атлантический блок НАТО, стало быть, жди беды; в июне СССР в ответ на «происки» американцев организовал блокаду Западного Берлина, запахло грозой; затем было объявлено о разрыве отношений с Югославией: маршал Иосип Броз Тито якобы «ссучился», коммунистом, как выяснилось, только прикидывался, и теперь «клика Тито» браталась с американскими империалистами. Вчерашних братьев-югославов называли не иначе как изменниками. Лето завершилось под рыдания траурных маршей: хоронили Жданова. «Ждановщина» в идеологии проявилась, когда громили Зощенко и Ахматову, а теперь именно он успел пустить в оборот словосочетание – «безродный космополит», которое звучало если не как выстрел в затылок, то как «десять лет без права переписки».
21 сентября 1948 года в «Правде» появилась большая статья Ильи Эренбурга о еврейском вопросе, о Палестине, об антисемитизме. Приведём из неё несколько выдержек, звучавших в ту пору особенно актуально. Эренбург, по существу, полемизировал с теми, кто подбрасывал всё новые поленья в костёр антисемитизма: «Мракобесы говорили, что евреи живут отдельной, обособленной жизнью, не разделяя радостей и горестей тех народов, среди которых они проживают. Мракобесы уверяли, будто евреи – это люди, лишённые чувства родины, вечные перекати-поле. <…> Да, многие евреи покидали свою родину, эмигрировали в Америку. Но не потому эмигрировали они, что не любили своей земли, а потому что насилия и оскорбления лишали их этой любимой земли. <…> Невиданные зверства немецких фашистов, провозглашённое ими и во многих странах осуществлённое поголовное истребление еврейского населения, расовая пропаганда, оскорбления сначала, печи Майданека потом – всё это родило среди евреев различных стран ощущение глубокой связи. Это солидарность оскорблённых и возмущённых».
Эренбург писал искренне, хотя статья была заказной. В статье он процитировал несколько абзацев из ответа Сталина американскому телеграфному агентству «Об антисемитизме». Ответ был дан в 1931 году, в завершение Сталин писал: «В СССР строжайше преследуется законом антисемитизм, как явление, глубоко враждебное Советскому строю. Активные антисемиты караются по законам СССР смертной казнью». Но сейчас на дворе стоял 1948 год, и Эренбургу было ясно, что антисемитизм уже не был враждебен советскому строю, а становился чуть ли не его фундаментом. За слова Сталина он цеплялся, как утопающий за соломинку. «Он чувствовал, что дело пахнет керосином. И этот запах толкнул его написать статью – п р е д о с т е р е ж е н и е евреям, ошалевшим от известия, что впервые за две тысячи лет у них опять появилось наконец своё государство» (Б. Сарнов).
Сталин одобрил статью. Очевидно, она вписывалась в его большую игру. А вот у Голды Меир, которая в сентябре 1948 года в роли посланника Израиля прибыла в Москву, она вызвала негативное отношение. Ведь Эренбург писал, что Израиль как государство не имеет никакого отношения к евреям Советского Союза, где, как известно, нет «еврейского вопроса». Израиль нужен евреям тех стран, где есть антисемитизм. Будущий премьер-министр Израиля расценила статью Эренбурга как предупреждение московским евреям держаться от неё подальше. Она не ошиблась. Ошиблись евреи, которые к Эренбургу не прислушались.
Пребывание в Москве Голды Меир совпало с еврейскими праздниками – Рош-ха-Шана и Йом-Кипуром (Новым годом и Судным днём). Естественно, она посетила московскую хоральную синагогу, около которой её восторженно приветствовали тысячные толпы евреев, демонстрируя тем самым солидарность с Израилем. Эренбург, кстати, в своей статье признавал право на такую солидарность, но предостерегал от бурного её выражения, понимая, чем это может обернуться для советских евреев. Весть о демонстрации (ликующее шествие от синагоги до гостиницы «Метрополь» во главе с Голдой Меир), на которой московские евреи восторженно повторяли древнее заклинание: «На следующий год – в Иерусалиме», разнеслась по всей стране.
Сталина, находившегося на отдыхе в Сочи, это взбесило и ещё больше убедило в том, что евреи – это пятая колонна двурушников. Но в местах компактного проживания евреев весть была встречена с энтузиазмом. В Кишинёве о происшедшем в Москве толковали на всех уг-
