А что касается евреев, то они ответили на погромы массовым исходом. До Первой мировой войны эмигрировал каждый четвёртый российский еврей.
Бывают в жизни странные схождения… Надо же было такому случиться, что Мирон (Меир) Фиксман, отец будущего известного поэта русского зарубежья Довида Кнута (он принял как псевдоним девичью фамилию матери), прибыл в Кишинёв со своим семейством почти одновременно с новым губернатором и поселился именно на Азиатской улице, в этом эпицентре погрома! Выбор места проживания говорит о том, что материальное положение семьи оставляло желать лучшего. Лавочка, которую открыл отец семейства, была убогой. Во всяком случае, его сын и через двадцать лет вспоминает:
Весьма скудные сведения о детстве и юности поэта в Кишинёве можно почерпнуть исключительно из его прозы и стихов. Он родился вместе с ХХ веком в бессарабском городке Оргеев (Орхей), ему было три года, когда семья перебралась в Кишинёв, и двадцать лет, когда она, по инициативе юноши, его покинула.
В 30-е годы в парижских периодических изданиях печатались рассказы Кнута о кишинёвской жизни, своего рода физиологические очерки, картины еврейских нравов провинциального города. Их герой – образ автобиографический, а потому доверимся тексту:
«Вот, к примеру, Мончик Крутоголов. Сколько этот мальчик получил отцовских пинков, щипков и самых разнообразных пощёчин – дай Бог моим друзьям столько дней здоровья, хорошего заработка и веселья. И всё за то же: за свою несчастную любовь к чтению. <…> Он читал утром за чаем, читал под партой на уроках, читал за обедом, читал в отцовской лавке, продавая отвратительную вонючую селёдку и керосин, читал на улице, по дороге на городской базар». Заметим, читал мальчик без разбора, никто не руководил его чтением, и это были книги на русском языке.
Другой его болезнью стали стихи. «Учителями Мончика были популярные поэты реалистической ориентации, вышедшие из моды в столицах, но всё ещё властители провинциальных дум – Некрасов, Апухтин, Фруг, Надсон. Стихи Дмитрия Цензора: „Я знаю, Бог меня отметил / Лучом багряным в час зари, / И я иду, красив и светел, / Путём, которым шли цари“, – Мончик знал наизусть. В них он узнал себя, они казались Мончику фактом из его, Мончиковой, биографии, написанными специально для него и о нём, хотя он не был ни красив, ни светел».
Княгиня Зинаида Шаховская, хорошо знавшая Кнута в парижский период его жизни, вспоминает, что он был «маленький, худенький, смуглокожий». «Смуглый отрок бродил по аллеям…» Знай он в юности эти стихи Ахматовой о Пушкине, мог бы примерить к себе. Он ведь отроком тоже бродил, пусть не по царскосельским, а по аллеям кишинёвского парка, который назывался Александровским, а во времена Кнута – Пушкинским. Смуглый отрок… И ранние стихи в городском журнальчике
Углубившись в аллеи парка, подросток непременно встречался с бронзовым автором «Евгения Онегина», замысел которого рождался, возможно, тоже на этих дорожках. Он подходил к памятнику поэту, склонял голову с благоговением, читал и перечитывал строки на постаменте: «Здесь, лирой северной пустыню оглашая, скитался я…» Скиталец, странник, изгнанник… Это делало кумира, почти родного – через смуглость! – ещё более близким. Кнуту ещё неведома собственная скитальческая судьба, хотя изгойство своё он уже ощущает, но одно прибежище у него определённо есть – русский язык, русская поэзия. Это может показаться странным: ведь в семье говорят на идиш, казалось бы, это его родной язык, но книги читает запоем и стихи начинает писать в четырнадцать лет на русском языке. Что поделаешь: еврейско-русский воздух!
Судя по кишинёвским рассказам, Кнут учился в казённом еврейском училище и кончил четвёртый, последний класс уездного училища. «В казённом еврейском училище мальчиков усиленно русифицировали. Преподавательский штат состоял из воспитанников виленского учительского института, специально подготовленных к делу русификации еврейского населения.
В училище дети и впрямь ощущали себя полноправными российскими гражданами и даже как будто русскими. Но за стенами еврейского училища начиналась улица. А на улице начиналась дерусификация. Удивлённые мальчики просыпались от сна, от гипнотических часов, проведённых с преподавателями из виленского института, и с недоумённым любопытством и горечью открывали, что они не такие люди, как все: и не русские, и даже не евреи, а
