В Париже существовала большая колония выходцев из России – «королевство в королевстве», по выражению Кнута. Русская эмиграция не была однородной. Белоэмигрантская масса с нескрываемой неприязнью относилась к интеллигенции, которая «сделала революцию» и несёт поэтому ответственность за все ужасы и разрушения. Беззаветная любовь к России как к священному бытию звала на подвиг, рождала рыцарскую готовность жертвовать собой: «Смело мы в бой пойдём / За Русь святую / И как один прольём / Кровь молодую». Но у многих правых эмигрантов ненависть к интеллигенции соединялась с ненавистью к евреям, помогавшим делать революцию. И к жертвенному героическому вдохновению примешивалась мерзость погромной идеологии: «Смело мы в бой пойдём / За Русь святую / И всех жидов побьём, / Сволочь такую». В таком окружении Кнут не мог себя чувствовать своим.
Но кишинёвский провинциал довольно легко вошёл в мир парижской литературной эмиграции, быстро сошёлся с писателями и художниками-авангардистами, вступил в Союз молодых поэтов и писателей, который возглавлял Юрий Терапиано. Это было новое поколение, оказавшееся в эмиграции в юношеском, а то и в детском возрасте. Владимир Варшавский назовёт его «незамеченным поколением». Но в Париже находились и пользовались авторитетом «отцы». А потому Кнут одновременно посещал и квартиру Ходасевича, а также литературнофилософский салон «Зелёная лампа» и «воскресенья» Гиппиус и Мережковского, где его приняли благожелательно. В сознание современников Кнут вошёл книгой «Моих тысячелетий» (1925), странное название которой вызвало немало недоумений, а содержание – высокую оценку. Голос Кнута был услышан русским Парижем, первой русской эмиграцией.
Сознательно выбранные русские культурные ориентиры, с одной стороны, и импульсы, идущие от еврейского мира, еврейская мифология, еврейский быт семьи – с другой, образовали сложный симбиоз, он-то и определил характер мироощущения и творчества Кнута. Его приятельница Рут Ришин, с которой Кнут долгие годы был в дружбе и переписке, свидетельствует, что он в зрелые годы именовал себя «
Одно из самых знаменитых стихотворений, которым открывался его первый поэтический сборник, «Я, Довид-Ари бен Меир…», – своего рода автопортрет. В нём кнутовское еврейское самосознание проявилось с наибольшей полнотой и силой. В стихотворении явлены два мира – бессарабский и ветхозаветный. Эти столь далёкие друг от друга миры соединены лирическим героем, имя которого – Довид-Ари бен Меир. Попытаемся прикоснуться к этому миру. Вот первая строфа:
Таков образ родного для Кнута, но при этом не вполне своего края – Бессарабии, яркий, сочный, зримый, пахучий, по-раблезиански или, если угодно, по-бабелевски плотский, телесный и очень чувственный. «Бронзогрудые женщины» вкупе с «весёлыми винами» и «бугаями крепкоудыми» рождают мотив буйной, яростной, поистине первозданной страсти. И вот этот вызывающе земной образ малой родины поэт связал с образом мифологизированной прародины, с трёхтысячелетней историей своих предков, с историей, всё ещё полнящейся грохотом Синая, «когда разверзлось с громом небо» и глянул на свой народ «тяжёлый глаз Владыки Адоная». Автобиографические реалии поэт вплел в исторические, ветхозаветные и более близкие по времени – пушкинские (дымные костры и таборы цыгын!) и тем придал грандиозность обыденному.
Двадцатипятилетний Довид Кнут, что называется, на подножном корму сотворил свой миф о Бессарабии. Ни один из молдавских поэтов не возвысил свой край, как этот «чужак» – «жидан», жид в глазах многих его поныне «тёмных» земляков. (Дремучесть аборигенов отметил ещё Пушкин: «О Кишинёв, о тёмный град!») Кнут выстроил во времени и пространстве мост, который соединил Бессарабию с пустыней Ханаана, молдавские кодры – с ливанскими кедрами, позволил утробному мычанию «бугаев крепкоудых» влиться в «гортанный стон арабских караванов». Он вывел Бессарабию за пределы её исторического времени и приобщил к вечности.
