Конку на Александровском проспекте в 1913 году сменил электрический трамвай, появились новые трамвайные линии: от Армянского кладбища вниз через Николаевскую, почти до Бычка, другая линия соединила вокзал, через Николаевскую, с Еврейской больницей, где неподалеку выстроили большое трамвайное депо. По улицам, за исключением Александровской, была проложена всего одна колея, но было при этом на маршрутах несколько разъездов, где встречные трамваи могли разойтись на недолгий отстой в ожидании, когда освободится линия. Трамвайное депо по-прежнему принадлежало Бельгийской кампании, сами вагоны изготавливались в Германии. Они были не обтекаемые по форме, как ныне, а прямоугольные, дверей в них не было, скамейки – деревянные, но кроме водителя была кондукторша, которая продавала билеты, рулончиком висевшие на груди, и командовала отправкой вагона. Для этого она дёргала за кожаный ремень, прикреплённый к проволоке, тянувшейся под крышей вагона, при этом раздавался мелодичный звонок – сигнал для водителя: «Трогай!» В свою очередь, в кабине рядом с водителем в полу было устройство, нажав на которое, он издавал резкие звуки – требование освободить рельсовую колею (бывало, какой-то неповоротливый балагула не успевал убрать заднюю часть телеги с рельсов).
На памяти юного Кнута произошло открытие больницы Красного Креста Гербовецкой общины на углу Синадиновской и Фонтанного переулка. Архитектором этого сооружения молва называет то уже знакомого нам Чекеруль-Куша, то П.Асвадурова. Поскольку моё послевоенное отрочество прошло в Одессе на улице Троицкой, напротив внушительного Дома Асвадурова с рыцарями на фронтоне (в ту пору в нём размещалось Управление Одесско-Кишинёвской железной дороги), я склоняюсь к его авторству. В обустройстве больницы принял деятельное участие Тома Чорба. В ней было электричество, имелся рентгеновский аппарат, кислородные баллоны. Помимо стационара вёлся приём больных (ежедневно до 200 человек, не только состоятельных, но и бедняков). При больнице существовала аптека, где изготавливали всякие снадобья, в основном настойки и мази из трав.
При румынах в здании разместился военный госпиталь, а при советской власти это была больница Лечсанупра. В независимой Молдове двухэтажная пристройка, где находились лаборатория и аптека, была разрушена, а главное здание долгие годы пылилось в ожидании покупателя.
Запомнившимся Кнуту событием было открытие памятника императору Александру I рядом с Серафимовским домом. На торжестве присутствовала вся царская семья. Происходило это накануне Первой мировой войны. Подросток Кнут присутствовал на Соборной площади.
Он не сводил с них глаз. Стихотворение Георгия Иванова, процитированное здесь, будет написано много позже, Кнут его вряд ли прочтёт, а открытку, на которой царская семья была запечатлена именно такой, он видел в книжном магазине Кишинёва в том самом Серафимовском доме.
Сам памятник был очень красив: постамент и ступени из розового гранита, бронзовую фигуру императора изваял итальянский скульптор, а у его ног размещался бронзовый горельеф – фигуры двух женщин: Россия принимала в объятья исстрадавшуюся Бессарабию. Величественные и вместе с тем динамичные женские фигуры понравились будущему поэту даже больше императорской.
После Октября 1917-го власть Советов не успела разгуляться в Кишинёве, и население не вкусило всех её прелестей. В 1918 году Бессарабию приняла под свою длань Румыния, и евреи поначалу автоматически получили румынское гражданство. Однако Кнут тотчас почувствовал, что жизнь стала значительно провинциальней, чем в прежние годы: сказалась, видимо, ничтожность государственного опыта румын. «Бесспорно, мешала румынам извечная и бессильная жадность полунищего, неуважаемого королевства»[9]. Однако власть свою румыны проявили: памятники русским императорам в центре города были демонтированы и исчезли. В присутственных местах и школах появились объявления на латинице:
