Мощный белый стих с библейскими интонациями о своей малой и исторической родинах этот талантливый, но сегодня малоизвестный, по крайней мере в Молдове, поэт сложил на русском языке. С детских лет его кумиром был Пушкин, но он многим обязан Тютчеву, Фету, Блоку, Бунину, Белому, Ходасевичу, Г.Иванову, Цветаевой, Есенину и даже Маяковскому, и он не стыдился признать себя учеником в чуждом семействе: «Я… пришёл в ваш стан учиться вашим песням». Его русский язык – это язык, родившийся на окраине империи, южный, кишинёвско-одесский, в основе его певучести, образности и метафоричности – идиш. Голос Кнута подобен иногда неогранённому алмазу, он косноязычен, но это косноязычие Моисея.
ход – главные мотивы стихотворения, где явственно проступают библейские парафразы: «при реках вавилонских сидели мы и плакали» – эта строка из псалма Давидова отозвалась у Кнута «скорбью вавилонских рек».
Апофеоз стихотворения – его финал, призванный поведать о том, что копилось веками и переполняет еврейскую душу: рассказать «про тяжкий груз Любови и тоски – / Блаженный груз моих тысячелетий». Последние два слова Кнут вынес в название поэтического сборника – «Моих тысячелетий». Искать и тем более видеть в этом родительном падеже нарочитую неправильность, особую бессарабскую интонацию, как это сделала в своём опусе моя кишинёвская коллега, – это значит опошлять стихотворение, низводить его с высот Синая до кишинёвского базара. Кнут, упорно боровшийся с «кишиневизмами» в своей поэзии, никогда бы не использовал подобный ход.
Завершая разговор об этом программном стихотворении, хочу процитировать Владимира (Зеева) Жаботинского: «В наше сложное время „национальность“ литературного произведения далеко ещё не определяется языком, на котором оно написано. <…> Решающим моментом является тут не язык, и, с другой стороны, даже не происхождение автора, даже не сюжет: решающим моментом является
Стихотворение «Кишинёвские похороны» (1932), откуда взят эпиграф к нашей книге, является не реквиемом, а гимном жизни, вечному бытию. Стихотворение стало триумфом Кнута, оно принадлежит к немногим, которым суждено пройти «веков завистливую даль». Название появилось позже, вначале его знали по первой строке «Я помню тусклый кишинёвский вечер…» Этот зачин не предвещал той мощи, которая обрушится на читателя. Кое-кто поначалу думал: ну что ж, поэт опять вводит в книгу тему Бессарабии, альтернативную Парижу, нас ждёт воспоминание поэта о случившемся в далёкой кишинёвской жизни… Приметы кишинёвского топоса: Инзовская горка, пыльная Азиатская, Родильный Приют, лай рышкановских собак – узнаваемые приметы нижнего города, где поэт вырос, укрепляли предположение, что это воспоминание о городе детства и юности. А впрочем, может быть, это стихотворение о погроме? Ведь в центре – похоронная процессия евреев. И неслучайно она появляется «за пыльной, хмурой, мёртвой Азиатской», где убивали. Возможно, хоронят погибшего в погроме? Сторонников такого прочтения смущало одно: автор был слишком мал, чтобы хранить эту картину в памяти как воспоминание.
Композиционно стихотворение образует своего рода кольцо: состоит из рамки (первая и заключительная части) и ядра (похоронная процессия). Вот его начало:
Только из заключительной части становится понятно, что «мы» – это автор, начинающий поэт (мои стихи в «Курьере») и его спутница, «доверчивая гимназистка Оля». Это они во время прогулки огибали Инзовскую горку. На ней сто лет тому назад стоял дом наместника Бессарабского, генерал-лейтенанта и кавалера Ивана Никитича Инзова, под начало которого и был отправлен с берегов Невы в 1820 году Пушкин, надежда российского Парнаса.
