Но вот странный парадокс: помимо своей воли он оказался желанным гостем в домах своих состоятельных сверстников. Их родители-христиане охотно привечали спокойного еврейского мальчика, одного из лучших учеников – кто в надежде, что он поможет в учёбе их отпрыску, кто – видя в нём товарища сына, который плохому их чадо не научит.
Когда Ицик перешёл в третий класс, к ним домой пришла мать его одноклассника Митики Мындрыштяну, красивая статная липованка, и попросила Ханну Ольшанскую, чтобы она разрешила сыну заходить к ним в дом после школы. Митика учился посредственно, его посадили с Ициком за одну парту, чтобы он помогал середнячку. Любящей матери хотелось, чтобы рядом с её мальчиком был товарищ, у которого можно было бы научиться хорошему. Митика не был тупым, но он был балованным ребёнком. Единственный любимый сын немолодого румынского капитана. Отец его был интендантом, иначе говоря, ведал снабжением всего кишинёвского гарнизона. Естественно, их дом в Общем переулке был, как говорится, «полная чаша».
Мындрыштяну владели хорошим домом с небольшим садом. Ицик стал заходить к ним после уроков дважды в неделю. Отец Митики бывал в это время на службе. Мать Митики была моложе мужа, живая, очень домовитая, чистоплотная. Прежде чем они садились за уроки, детей усаживали обедать. Блюда не были изысканными, но кормила мама Митики очень вкусно, порции были непривычно большими, так что мальчишек начинало клонить ко сну. Ицик был поражён тем, что мать исполняла любую прихоть сына: он просил подать вишнёвое варенье к чаю, мать тут же вынимала из буфета банку. Съев ложку, сын требовал клубничного – оно появлялось мгновенно. Хотя Ицику при этом перепадало из двух банок, капризы приятеля он не одобрял.
Делая уроки, Ицик, проявив педагогические способности, не давал Митике списывать, а вначале объяснял ему задачку, просил самому находить решение, а если видел ошибку, предлагал подумать. Он его натаскивал, как собаку перед охотой. Сам того не подозревая, он вносил элемент игры в учёбу, и Митика, хоть и был с ленцой, охотно включался в игру, и так незаметно домашние задания оказывались выполнены. Мать Митики не могла нарадоваться. А Ицик впадал в грех зависти, видя, как эта красивая ладная женщина прижимает, гладит и голубит своего ненаглядного сыночка. Ему такая ласка никогда не доставалась, а ведь он был не хуже Митики. Обида оседала в детской душе.
Но зацикливаться на своих переживаниях мальчику было недосуг. Появилось увлекательное развлечение: игра в настольный теннис. Случайно он узнал, что еврейское спортивное общество «Маккаби» бесплатно принимает ребят в разные спортивные кружки (мы бы сказали – секции) и отправился туда. Он был невысок, но складный, подвижный, и его определили в кружок настольного тенниса. Общество находилось в большом каменном здании «Талмуд-Торы», ниже Хоральной синагоги, на углу Синадиновской и Николаевской, по которой ходил трамвай. На базе «Талмуд-Торы» действовало известное училище «Культура и труд», в котором обучались дети безработных и чернорабочих.
Спортивные занятия в «Маккаби» проходили вечером. Поздней осенью рано темнело, и, пользуясь этим, маленький Ольшанский, устроившись на буфере трамвая, подъезжал от Армянской до улицы Пушкина. Он побаивался темноты. Когда он возвращался домой и шёл от Николаевской вниз, где фонари были редкостью, ему мерещилась опасность за каждым кустом, но он шёл вперёд, сцепив зубы: воспитывал волю. Ему должно было скоро исполниться девять лет. Годом ранее он уже начал испытывать себя в одном деле: донесёт ли ведро воды от колонки, что на Петропавловской, до их двора, не расплескав, и лишь с двумя остановками. Ручка ведра впивалась в ладошку, тяжесть тянула к земле, последние шаги давались с трудом. Ведро было эмалированное, само весило прилично, да и воды было около десяти литров. С каждым разом он увеличивал число шагов, которые должен осилить без передышки. Сам в себе воспитывал мужские качества.
Направляясь за водой, мальчик иногда задерживался возле гончарной мастерской. Летом двери её были открыты, и можно было наблюдать, как под руками гончара возникает изделие из мягкой глины. Ноги приводили в движение гончарный круг, а руки, которые мастер время от времени обмакивал в воду, придавали нужную форму куску глины. Как ловко всё получалось!
Во дворе, где проживал и работал гончар, располагался шинок. Туда частенько наведывались уличные музыканты: за стакан вина и тарелку мамалыги со шкварками, а то и с брынзой молдаване играли знакомые мелодии на флуерах и нае (особые духовые инструменты, вроде флейты, но из дерева), цыгане наяривали на скрипочках. Слушать – удовольствие, но дома ждут его с водой…
