Конечно, я думал об этом. С одной стороны, мне было бы интересно узнать побольше. С другой стороны, я сразу понял, что это ограничит мою свободу. Мою авторскую свободу. Исчезновение учителя теперь стало лишь поводом. Остальное я мог конкретизировать сам. Как это называют, «отчасти основано на подлинных фактах». Я опасался, что если встречусь с тем юношей или той девушкой, то могу услышать от них что-нибудь, что подвергнет опасности мой роман, как я его задумал.
Нет, нет, совершенно точно нет. Я лишь имею в виду, что не хотел рисковать своей свободой, сталкиваясь с фактами. Мне нужен был простор для воображения. Какой была моя отправная точка, я уже сказал. Связь между теми двумя. Красивой девушкой и несколько менее красивым, но все же довольно привлекательным юношей. Кто над кем имел власть? В этом отношении учитель неинтересен. Он всего лишь жертва. Никто не заслуживает, чтобы его убивали за то, что он назойливо преследовал ученицу. Но никак не выбросить из головы мысль о том, что всем этим он отчасти обязан себе самому. Об этом мы читали в первых газетных откликах, это мы слышали в теледебатах – как и в разговорах, которые велись во всех кафе. Взрослый мужчина, учитель, который делает нечто подобное, не может рассчитывать на особую симпатию. Но, так или иначе, его мотивы меня не интересуют. Взрослый мужчина запал на юную девушку – не он первый, с кем такое случилось. Его отвергают, он не может это проглотить и уняться. Он превращается в навязчивого, нежелательного ухажера. Мы едва ли склонны сочувствовать мужчинам, которые пыхтят в телефон, которые преследуют девушек до самого дома, которые по ночам дежурят под окнами их спален. С этого момента настоящей жертвой становится девушка. Если бы она спустилась вниз и там, на улице, дала ему хорошего пинка по яйцам, мы бы все зааплодировали.
Это так. По-моему, писатель может использовать и это. Речь идет о воображении, о том, как писатель заполняет белые пятна: так или этак могло бы произойти? Реальные, всем известные факты, должен я сказать, служат всего лишь ориентирами, в промежутке между которыми разыгрывается рассказ. Тому есть множество примеров: если пишешь о еврейской семье в Германии в 1938 году, то все уже знают, что что-то случится, что над персонажами уже нависла тень мрачного будущего. В наши дни многие писатели – в первую очередь американские – начинают свой рассказ утром 11 сентября. Или за неделю до него, за день, за полгода. Такой рассказ читаешь по-другому. Словно на протяжении всей книги ждешь того мгновения, когда первый самолет врежется в Южную башню. Так и я начал «Расплату». Учитель, юноша и девушка. Средняя школа. Загородный домик в снегу. Ингредиенты лежат на кухонном столе. Осталось приготовить ужин.
