Я чувствовал, что должен выбрать. И этот выбор точно не был простым. Я должен был выбрать из двух сюжетных линий одну. Или, точнее сказать, этой книге было достаточно одной сюжетной линии. Вторая ее только ослабила бы. Я выбрал учителя, юношу и девушку. Чтобы больше не отвлекаться. Трагическая история любви. Фатальный исход. Или, по крайней мере, предположение о фатальном исходе. Мне показалось, что так будет сильнее. Трудный выбор. Я уже начал. Отважился на попытку, но не получилось. Вы должны понимать это так: я не вычеркивал ее намеренно. Сначала я вовсе не хотел вычеркивать Стеллу. Напротив. Бывало так, что по утрам я смотрел на ту классную фотографию, и дольше всего – именно на Стеллу. Я был зачарован. Она одна из тех немногих, кто не смотрит в объектив, хотя нужно хорошенько приглядеться, чтобы это заметить. Она смотрит прямо перед собой. Нет, это тоже не то слово. Она смотрит на себя, у меня ушли недели на то, чтобы наконец это увидеть. Эти большие глаза, эта улыбка, это милое лицо, это открытое лицо, да, оно открыто, но со стороны ничего не видно. В лучшем случае – видно, что это лицо грезит. Ему достаточно себя самого. Оно занято собой.
Есть люди, я знаю таких несколько, особенно среди моих коллег, которые, вообще-то, никогда не смотрят на тебя; они, наверное, тебя и не видят или видят исключительно в связи с самими собой. Они звонят в твою дверь, ты им открываешь и сразу видишь это по их лицу, по их глазам. Они не рады тебя видеть, не говоря уж о том, что они не будут задаваться вопросом, уместен ли их визит. Нет, они рады, что пришли. Рады за тебя. Они рады за тебя, что стоят теперь у тебя перед носом. Что они нашли время и потрудились позвонить в твою дверь. «А вот и я, – говорят они всем своим сияющим лицом. – Извольте радоваться». Такое лицо и у Стеллы – в центре класса, среди ее соучеников. Нет особого смысла смотреть в камеру, на школьного фотографа. Нет, это школьный фотограф должен радоваться, что получит ее на своем снимке. Такую, как она есть. В самой себе.
Как только я ее раскусил, я неделями каждое утро смотрел почти исключительно на нее. Не на ее одноклассников – в точности как и она сама. Думаю, что она никогда не смотрела на одноклассников, во всяком случае так, как мы – обычные люди, заметим в скобках, – смотрим друг на друга. По лицам других она разве что проверяла их реакцию – как эти другие реагируют на нее. Она, конечно, тоже была очень красивой девушкой, но иначе, чем Лаура.
Лаура выглядит на этой фотографии как самая красивая девочка в классе, девочка, за которой бегают все мальчики, о которой все мальчики мечтают. Она знает это очень хорошо, в то же самое время это мешает ей. Слишком красивые девочки часто оказываются в изоляции. И ничего не могут с этим поделать. Неприступная, думаем мы о самой красивой девочке в классе; она меня, наверное, и не заметит. И начинаем ее сторониться. Просто чтобы не переживать разочарования или того хуже – полного унижения. Мы боимся, что самая красивая девочка в классе смерит нас взглядом с головы до пят, а потом произнесет резкую отповедь. Отповедь, от которой никогда не оправишься, которую всю оставшуюся жизнь будешь носить с собой. Иногда даже буквально, именно теми словами, которые выбрала для тебя самая красивая девочка. «Не думаешь же ты, – так почти всегда начинается ее отповедь, – что можешь рассчитывать у меня хоть на какой-то шанс, что до сих пор я хоть раз обращала на тебя внимание? Хотела бы тебя попросить отныне никогда – повторяю, больше никогда – не обращаться ко мне ни с единым словом». Вот почему мы изо всех сил избегаем взгляда самой красивой девочки. Мы не хотим, чтобы она слишком рано указала нам, к какой категории мы относимся. Ясно же, что не к ее категории.
Красота Стеллы – другого порядка. Именно потому, что она так самодостаточна, она красива, как может быть красив пейзаж, зеленый холмистый пейзаж с несколькими пасущимися овцами, заснеженная горная вершина в лучах заходящего солнца. Этому пейзажу безразлично, что мы им любуемся. Так было всегда, так будет еще и завтра, и послезавтра, и через сто лет. Она излучает свет, но в то же время поглощает его, как нечто само собой разумеющееся; она никогда не станет задаваться вопросом «почему?», ведь так было всегда. Она не задается вопросами, как не задается ими поверхность земли, освещаемая лучами солнца. Точнее, лунным светом.
