Однако поход на Лаврентьевскую улицу пришлось отложить. Питерец решил сначала заняться адресной конторой. Этот вид услуг появился в Москве недавно. Фирмы предлагали компаниям, ведущим большую деловую переписку, снабжать их готовыми адресами. Их печатали на машинке и вырезали ярлык, который потом наклеивался на письмо или посылку. Точность адресов гарантировалась возвратом почтовых расходов. Когда полиция арестовала бухгалтерию Лукоморья, коллежский советник видел такие ярлыки. У него возникла мысль. Если отыскать адресную контору, работавшую с жуликами, то можно получить перечень их корреспондентов. Покупатели ворованных грузов все окажутся в этом списке! И не только они, но и не выявленные пока тайные участники картеля. Алексей Николаевич изложил мысль Стефанову, и тот ее одобрил. После облавы на чаеразвесочной фабрике отношение москвича к питерцу изменилось. Лыков оказался прав. Он не ордена добивался, а круто изменил ход дознания, направив его в нужную сторону. Василий Степанович признал это. Теперь все предложения старшего товарища он принимал на веру.
Кроме того, Стефанов немного успокоился. Он остался главным в своей части дознания. Готовил дело для передачи в суд и продолжал получать от железной дороги фантастическое содержание, да к тому же имел казенную квартиру. Василий Степанович приоделся, стал пользоваться одеколоном, а в галстуке теперь носил золотую булавку. Буржуй, а не сыщик!
Весь день коллежский советник просидел в Гнездниковском переулке, разбирая списки из адресной конторы. Там было несколько сот адресов как компаний, так и людей. Кто из них связан с картелем? Алексей Николаевич отобрал наиболее подозрительных. Владелец ломбарда в Виннице. Комиссионер-гешефтер в Одессе. Грозно-Московское торгово-промышленное товарищество – зачем оно Луке Мореву? Продавать через них ворованный бензин? А владелец лавки бумажных концов и суконных обрезков в Саратове? Прятать концы?
Вечером под охраной верного Деримедведя Алексей Николаевич вернулся в «Неаполь». Он велел вахмистру утром отдыхать, а в номера явиться к обеду.
Сыщик встал затемно, открыл гримировальное депо, привезенное из дому. Долго и тщательно гримировался, разглядывая себя и так и сяк. Ошибка могла стоить ему жизни. Лыков создавал свой любимый типаж старика – георгиевского кавалера. Крест он надевал всегда собственный. В последнее время прицеплял еще медаль «За покорение ханства Кокандского». При необходимости сыщик мог рассказать все перипетии этого похода, назвать имена начальников, перечислить ротных командиров «своего» батальона. Не так давно, в Семипалатинске, ему пришлось это сделать в бандитском притоне, и ничего, поверили…
С рассветом на левой стороне Генеральной улицы появился старичок в ношеном полушубке, теплых бурках и с палкой в руках. На полушубке сверкали крест и медаль. Дедушка медленно ковылял от дома к дому, стучал в ворота и разговаривал с дворниками. Те неизменно вызывали жильцов, которые все без исключения давали ветерану кто копейку, а кто и алтын. Простой народ уважает старость. Седая опрятная борода, морщинистые руки, вежливая речь просителя располагали к нему. И в кружке звенело все громче.
Вскоре Лыков увидел приметную процессию. Со стороны Преображенской на Генеральную вывернул караван ломовиков. Возы сопровождали арестанты исправительной тюрьмы в рабочих куртках. Их караулил сонный надзиратель. На последнем возу сидел Форосков и по-хозяйски приглядывал за грузом. Караван свернул в ворота шелкоткацкой фабрики. Проезжая мимо старика, Петр ловко соскочил на ходу и демонстративно, с форсом, бросил ему в кружку серебряный четвертак.
– Знай мою доброту!
– Благодарствуйте, – поклонился ветеран и двинулся дальше.
Так он шел долго, не пропуская ни одного дома. И в конце концов оказался перед жилищем Швенцеровой. Третье владение от моста, напротив суконной фабрики братьев Носовых. Самого дома было не видно из-за высокого забора.
Старик деликатно постучал в калитку. Тут же вышел дворник, мужик лет пятидесяти. Наружность у Великохатько была суровая. Но обнаружив дедушку с наградами, он смягчился и пустил его на двор.
Лыков увидел новый деревянный, на каменном фундаменте дом в пять окон. За ним располагались службы: баня, дровник, летняя кухня. Еще дальше тянулся к Яузе сад.
– Кто там, Иона? – раздался женский голос, и из дома высунулась замотанная в платок женщина. На вид ей было меньше сорока, лицо строгое и напряженное.
– Георгиевский кавалер пришел, подаяние просит.
– А! Ну-ну, божеское дело…
Женщина скрылась в доме и скоро вышла на двор в простом платье под шалью и домашних туфлях. Сунула ветерану целый полтинник и ласково улыбнулась.
– Храни тебя господь, добрая душа, – ответил Лыков стариковским голосом. – Дай многие лета родителям, буде они живы, и здоровья деткам, буде их бог послал.
Сказал, а у самого скулы свело от стыда. Его тут приветили, а он шпионит за семьей, где ребенок – калека. Швенцерова, как назло, посмотрела ему в глаза и ответила:
– Спасибо, дедушка, да не послал твой господь моему сыну здоровые ноженьки. Не ходит он.
