Арестованного отправили в губернскую тюрьму. Утром коллежский советник пришел в сыскную часть и узнал, что обыск дал результаты. В вещах самой Веры Швенцеровой ничего особенного не нашли. А вот в комнатах прислуги отыскали вкладные билеты в банки на общую сумму пятьдесят тысяч рублей. Видимо, «иван» прятал следы, записывая деньги на других людей. Каким же уверенным надо быть в этих людях… Чета Великохатько оправдала его доверие и отказалась отвечать на вопросы.
Поразмыслив и выпив дареного китайского чая, Алексей Николаевич несколько успокоился. Ну, шпионил он вчера. Для пользы дела, не просто так. Отобрал деньги у маленького калеки, которые для него скопил отец? Но на этих деньгах кровь. Пора было взять себя в руки и заняться делом. Сыщик поехал в Таганскую тюрьму и велел доставить к нему на допрос арестованного ночью обратника.
К его удивлению, помощник смотрителя сообщил, что это невозможно. Сразу по прибытии в камеру заключенный стал кидаться на людей, кричать, заговариваться, а затем бросился с разбега на угол печи и разбил себе голову в кровь. Явился врач и засвидетельствовал приступ безумия. Согласно инструкции, больного отвезли в Штатный переулок. Там находился Центральный полицейский приемный покой для душевнобольных.
Лыков опешил:
– Как вы могли? Это же симуляция! Тугаринов сбежит из вашего покоя.
Помощник смотрителя снисходительно улыбнулся:
– Зря изволите беспокоиться. Он еле дышит. Я сам его отправлял – может, и кончился уже ваш подопечный, так был плох.
Сыщик схватился за телефон и разыскал заведующего покоем доктора медицины Бернштейна. Назвался и сказал, с трудом сдерживая волнение:
– Доктор, вы не представляете, насколько этот человек опасен. Срочно приставьте к нему усиленный караул. Я сейчас приеду с жандармами и заберу у вас этого симулянта.
Однако заведующий встал на дыбы.
– Милостивый государь, – гневно прошипел он, – я врач, приват-доцент университета и коллежский советник. Мы с вами состоим в одинаковом чине! Как вы смеете так со мной разговаривать?!
Почему-то доктора особенно оскорбило, что человек в одном с ним чине дает указания. Лыков пытался объяснить, что дорога каждая минута, опасный арестант готовит побег. Но Бернштейн и тут вступил в пререкания:
– Вы и по медицинской части намерены руководить мною? Мною, который уже пятнадцать лет пользует несчастных, рискуя ежеминутно жизнью?
Алексей Николаевич плюнул, взял пару сыскных городовых[42] из дежурной смены и на авто отправился в Штатный переулок. Когда он вошел в здание, то понял, что опоздал… Навстречу ему спешил Бернштейн, в очках, с ученой челкой на голове. Доктор с ходу принялся мямлить:
– Это какой-то невиданный случай! Мы были настороже… Но кто же мог ожидать…
– Я мог ожидать. И пытался предупредить вас об этом. Что вы мне ответили? Напомнить?
– Но вы говорили в таком тоне! Я опытный врач, ежеминутно рискую жизнью…
Лыков понял, что с этим идиотом спорить бесполезно. Он спросил:
– Скажите только одно: он никого не убил?
– Двоих. Санитара и городового у черного хода.
Питерцу захотелось взять приват-доцента за челку и приложить башкой о стену. Он постоял немного, унял злобную дрожь в руках, повернулся и вышел вон.
Итак, все насмарку. Тугаринов на свободе, и теперь поймать его будет намного сложнее. Вчера Лыков, стоя под дулом «нагана», уже простился с жизнью. Но «иван» оказался умнее: сдался без боя и немедленно бежал. Сильный характер и быстрый ум, с таким придется повозиться.
Но надо было что-то делать. Алексей Николаевич вернулся в МСП. Там все уже знали о происшествии. Воеводин собирался сдавать дела сменщику, он все меньше занимался уголовным сыском. Стефанов официально числился в петербургском градоначальстве и не мог приказывать москвичам. Лыкову пришлось взять все в свои руки.
Он приказал привести к нему Ванду Подгурскую под конвоем. Та пришла и попыталась сначала возмущаться. Питерец резко оборвал ее:
– Молчать!
Ошарашенная пани аж присела.
– Молчать и слушать. Твой подельник бежал из лечебницы, убив при этом двух человек. Спрашиваю только один раз: как нам его найти? Тугаринов пойдет на виселицу, поимка его – вопрос времени. Но могут погибнуть еще люди. И вот смотри…
Лыков перекрестился на икону в углу и сказал:
– Богом клянусь! Если соврешь, законопачу тебя в самый адский угол. Улики подделаю, свидетелей подговорю. И сгинешь, тварь, на каторге. Ну?
Ванда помертвела. Думала она недолго.
– Я знала, что Ефим от вас убежит. И потому боялась признаваться. Все скажу, все, что знаю. Но вы должны обеспечить мою безопасность.
– В женском корпусе губернской тюрьмы одиночных камер нет. Сядешь в общую, где двенадцать человек. На людях тебя не зарежут.
– Хорошо. А можно посадить вместе со мной и Веру? Вдвоем надежнее.
– Какую Веру? – не понял коллежский советник.
– Швенцерову.
– Ее мы оставили на свободе.
– Ясно. Думаете, он туда опять придет?
– Нет, конечно, хотя засаду поставим. Просто она мать ребенка-калеки, как же мы ее в тюрьму? Да и не за что.
– А я сейчас расскажу, за что! Там тоже на каторгу хватит.
Лыков подумал и ответил:
