Старик молча перекрестился и обернулся к дворнику:
– А можно мне через вашу калиточку к реке выйти? Внук там у меня налимов караулит. Обещал подарить штуку. А вокруг идти ох как далёко…
Действительно, напротив исправительной тюрьмы вся Яуза была утыкана кольями – у налима шел жор.
Великохатько бросил вопросительный взгляд на хозяйку. И в этот миг сыщик понял, что сегодня в доме ждут гостя. Швенцерова колебалась несколько секунд, потом сказала:
– Проводи дедушку, нечего ему зря ноги бить. Только ворота сначала запри.
Дворник повел сыщика через двор, потом через огромный сад и выпустил в узкий проход между домами второго порядка. Все было почищено, снег сложен в аккуратные кучи. Алексей Николаевич успел внимательно осмотреться. То, что нужно знать для выставления засады, он увидел. Очень удачно получилось. Если бы еще не чувство стыда перед доверившимися ему людьми…
На Яузе пришлось доиграть спектакль до конца. На льду были разложены длинные ряды рыбы. Налимов морозили, чтобы, когда повезут на базар, они не слиплись между собой. У костра сидели мужики, караулили добычу. Они подарили кавалеру толстого налима и даже налили чарку водки. Он доковылял до трамвая и с трудом поднялся в вагон.
Через час коллежский советник Лыков сидел у себя в номере и напряженно размышлял. Что если ему показалось? Нет, непохоже. И Великохатько вышел на улицу сразу же, как в ворота стукнули. И Швенцерова немедленно высунулась, когда услышала голоса во дворе. А потом, когда старик попросил дозволения пройти через их калитку, они оба засомневались. Пускать ли туда чужого человека в такой день? Но доброта взяла верх.
Сыщик решил дождаться сообщения от Фороскова. Тот собирался попроситься в дом на постой. На месяц, пока ему ткут шелк. Если догадка Лыкова верна, осведа выставят взашей.
Вечером Алексей Николаевич с соблюдением всех мер предосторожности отправился на конспиративную квартиру. В одиннадцать часов ночи туда без стука прошмыгнул Петр.
– Ну? – нетерпеливо спросил хозяин.
– Там он, – уверенно сказал Форосков. – Меня даже во двор не пустили, дворник сразу отказал. Он стоит перед воротами, как часовой на карауле. А в доме свет горит.
– Я навестил их днем, у меня сложилось впечатление, что Змея ждут, но он еще не пришел.
– Вы были днем? – удивился Петр. – Зачем?
– Хотел посмотреть своими глазами, где засаду ставить.
– Как же вы вошли?
– С палочкой. Помнишь георгиевского кавалера, которому ты четвертак поднес?
– Вот это да! Вам только с Ермоловой играть… Но все равно плохо, что за один день сразу двое чужих явились. Боюсь, уйдет он, на всякий случай поостережется.
Опасение было верное, и Лыков стал торопиться. Фороскову было велено идти к себе, продолжить махинации с шелком и ждать команды на новые подвиги. А коллежский советник отправился в Малый Гнездниковский. Опять повторилась история с телефоном Запасову. На этот раз подполковник не спрашивал, брать ли с собой Деримедведя…
Как и ожидал Лыков, Стефанов стал возражать. Какая еще засада? Так дела не делаются. Засаду надо готовить загодя, люди должны изучить местность. Тугарин Змей вооружен, терять ему нечего.
Из-за его колебаний полицейские едва не опоздали. Когда Лыков выбил плечом калитку в сад, перед ним оказался мужчина в треухе и с баулом под мышкой. Летом он перепрыгнул бы через забор и скрылся в кустах. Но зимой не побежишь. Бандит выхватил револьвер и нацелил его в лоб коллежскому советнику. Деримедведь запыхтел и снова бросился загораживать Алексея Николаевича. Но до крови дело не дошло. Тугаринов не решился стрелять, имея за спиной жену с больным ребенком. С руганью он швырнул «наган» в снег:
– Ваша взяла, гады!
«Ивана» заковали в наручники, привели в дом и поставили под лампу. Лыков зашел следом и с удивлением увидел перед собой… Ивана Красноложкина.
Алексей Николаевич был сильно раздосадован. Не узнать беглого, хотя его фотокарточки лежат в столе! Так ловко тот прикинулся простодыром. Сё ремя… А фокус с разорванным ухом? Бандит знал, что арестантов фотографируют в профиль справа. И что система идентификации, разработанная, кстати, Лебедевым, построена на разновидностях правой ушной раковины. Он нарочно изувечил себе ухо. И сам показал его на допросе, не дожидаясь, пока Лыков это заметит. За свою службу коллежский советник впервые встретил такое самообладание.
Обыск в доме проходил под душераздирающие крики. Мальчишка-инвалид с испуганными васильковыми глазами умолял:
– Не трогайте тятю! Он хороший!
Его мать была белее мела и в конце концов повалилась без чувств. Дворник с кухаркой смотрели на полицию с ненавистью. Долго не могли найти понятых. Люди узнавали, что будут обыскивать дом, где живет любимец всей улицы – парализованный ребенок, и отказывались.
Питерец не выдержал и сбежал с Лаврентьевской. На душе было погано: он вспоминал доброе лицо Швенцеровой, когда она подала ему полтинник. Зато сыщики поймали Тугарина Змея, и это окупало все.
