Руководители экспедиции в один из дней сделали нам выходной и повезли к горным озерам. Ехать надо было на машине, похожей на танк – страшно. Эта машина ехала по бездорожью, кренилась под невероятными углами, но так и не упала. Я цеплялась за руку Сони и орала у себя в голове. Никто не верил, что мы выживем. Это длилось два часа. Потом мы приехали живые и невредимые к озерам. Надо было идти вверх, чтобы добраться от одного озера к другому. Руководители отправили нас вперед, а сами двигались медленно. Я приободрилась: собирала чернику с кустов, любовалась белками и спотыкалась о корни столетних сосен. Это отвлекало от мыслей о коне. Также это отвлекало от дороги.
Мои друзья-коллеги потерялись где-то впереди. Когда я перестала слышать их голоса, я решила дождаться руководителей и идти с ними. Руководители всё не шли. Из кустов послышался шорох – мой конь подкрался, а я и не заметила. Он съел всю мою чернику и за это разрешил прокатиться. И мы поскакали вдоль Мультинских озер, обогнали всех коллег. Я гладила гриву коня, от ветра из глаз текли слезы. Мы доскакали до самого красивого и далекого озера, и я слезла с коня, чтобы всё сфоткать. Когда обернулась – его и след простыл. Интернета тоже не было. Была паника.
Я села на корень сосны и расплакалась, но несильно. Всё-таки вокруг было слишком красиво, а красота природы примиряет даже с самыми отчаянными ситуациями, как моя, например. Надо было идти обратно, чтобы успеть до вечерних заморозков встретить людей. Резко континентальный климат не располагал к шуткам. Но было тяжело подняться. Тут я услышала звук пилы. Было непонятно, спасут ли меня лесники или наоборот. Пока я размышляла о роли лесников в своей жизни, на горизонте показалась лодка. Это она издавала звук пилы. На лодке сидели мои коллеги. Я была спасена.
Мы сели в лодку и поехали обратно. Соня всё спрашивала, как я, и была заботлива. Оказалось, их предупредил конь. Он прискакал один, и местный лодочник, видевший меня на коне, сразу предложил «отправиться за всадницей». Они посовещались и согласились. Конец был радостным. Я простила коня за всё.
Оставшиеся дни экспедиции мы ходили в гости слушать истории про женщин, которые могут принять духовный сан; про сумасшедшего изобретателя, построившего дом-самолет из своего сна; про тайное место Филарета на горе. Филарет прятался на горе, которую потом в честь него и назвали, чтобы его не отправили то ли в тюрьму, то ли на войну. Потом он стал святым. Это был девятнадцатый век. Половина наших респондентов считала Филарета своим родственником. Некоторые рассказывали, что встречали его. Мне тоже этого хотелось, но, наверное, такое надо было заслужить.
Утром последнего дня на Филаретовой горе был туман. Мне не хотелось уезжать, хотелось стать частью горы. К восьми туман развеялся, и моя грусть вместе с ним. Нельзя, чтобы такая красота становилась обыденностью. Такая красота заслуживала ежесекундного восхищения. Как мой конь. Когда я слезла с Филаретки, конь пришел, ткнулся мне мордой в плечо и позволил погладить себя. Я достала из карманов куртки мятую морковку, погрызанное яблочко и раздавленный сахарок. Конь всё равно обрадовался и всё сожрал. А потом ускакал. Я не стала плакать, а пошла дежурить на кухне и готовить всем обед. Вечером мы смотрели, как падают звезды, и загадывали вернуться на Алтай еще разок.
Наступил мой день рождения. В этот день мы возвращались из экспедиции в Москву. Дружба – это всегда дистанция, она только крепнет от расстояний и разлук. Так что я села в самолет и спокойно полетела. Я знала, что конь точно найдет, чем занять себя, и всегда будет ждать меня. А я – его.
Мы встретились случайно и испугались друг друга. Они были стаей, я была одна, но им было страшнее. Потом мы начали привыкать друг к другу, даже улыбаться. Иногда я их не замечала и игнорировала, долго корила себя после. Они были удивительно светлыми, удивительно добрыми и всё мне прощали. Их было несложно впустить в сердце, даже мое снежное им подошло.
Время шло, и мы стали видеться по отдельности. Их магия не угасала. Они были разными, они были уникальными. С любым из них я готова была провести жизнь, но вместо этого старалась увидеться хотя бы раз в пару месяцев или реже.
Время шло, и становилось ясно, что только любовь к ним я могу выдерживать. Светлую, легкую, ненавязчивую, как первый снег. Мне не нужно было большего, мне нужны были они. И я делала всё, чтобы держаться рядом, – а они не делали ничего. Они даже вряд ли догадывались о моей любви. Зачем и кому вообще нужны признания?