- В семь вечера. Лондонский офис открывается в семь вечера.
- А сейчас сколько времени?
Я посмотрела на часы.
- Шесть десять.
- Что, лондонский офис уже открылся? Сегодня какой-то особенный день? Или может быть, они изменили часы работы и забыли об этом мне сообщить? - спросил Сайто, Ирина закрыла лицо рукой.
- Нет, лондонский офис откроется через пятьдесят минут.
- Правильно! Через пятьдесят минут! Кто в нашем офисе занимается британским рынком? Может быть, Ирина-сан? Или может быть, Марико-сан? В ведении кого находится лондонский офис? Кого же? Кто ответственный за Лондон? Кто? - орал Сайто.
- Я. Я ответственная за Лондон, - сквозь слёзы бормотала я.
- И что же? Ты, ответственная за Лондон, собралась уйти домой раньше, чем лондонский офис откроется? - спросил громила, расковыривая бородавку.
- Нет, - я крутила головой из стороны в сторону, моля всех синтоистских божеств, чтобы Сайто оставил меня в покое.
- Вдруг из лондонского офиса придёт какая-нибудь срочная заявка? Вдруг они попросят незамедлительно пересчитать инвойс или подготовить новое предложение? Ты же не заставишь Лондон ждать целые сутки? Или ты специально хочешь нанести компании урон и ухудшить наши показатели?
- Нет. Разумеется, нет. Извиняюсь за свое неподобающее поведение, - я опустилась в поклон. - Мои глубочайшие извинения.
Сайто едва заметно улыбнулся - его муштра принесла первые плоды. Я научилась извиняться и кланяться, как должно салариманам, на автопилоте.
- В семь пятнадцать позвони в Лондон, узнай, нет ли у них срочных поручений.
Я смотрела на Сайто. Посадка на плановом аэродроме оказалась невозможной. Мне предстояло провести в Птичьей башне лишний час, а то и больше.
- Почему ты не записываешь? Ты снова надеешься на свою память, которая тебя сегодня уже один раз подвела? Записывай в свой абсолютно не подходящий для работы блокнот, что начиная с этого дня каждый день в семь пятнадцать у тебя созвон с Лондоном.
Я смотрела на него во все глаза. У меня даже перестали течь слезы.
- Что-то непонятно? - спросил громила. - Ты не понимаешь мой японский? Семь пятнадцать. Каждый день. Телефон, - он указал пальцем с бородавкой на серую трубку. -Лондон. Звонок. Каждый день. Ясно?
- Да. Слушаюсь и повинуюсь, - выдавила я из себя и поклонилась.
- У тебя впереди целых два дня, чтобы купить ежедневник, соответствующий дресс-коду. Чёрный или коричневый. В понедельник на твоём столе должен лежать подходящий для работы ежедневник. Почему ты не записываешь? Ты снова надеешься на свою память? - гаркнул он напоследок и плюхнулся в кресло. Кресло жалобно скрипнуло, а я снова побежала в туалет.
- Не грести как бы нельзя, - ухмыляясь, сказала Ирина, когда я вернулась на место. - Все гребут.
Так началось мое путешествие в мир адовых переработок: больше ни разу я не ушла из офиса вовремя. Если по счастливой случайности Сайто нужно было покинуть башню в седьмом часу, я могла сбежать сразу после лондонского созвона. Редко, когда громила брал отгул - таких удачных дней за весь год я насчитала четыре - я, потеряв последний стыд, набирала туманный Альбион ровно в семь, как только британцы усаживались за столы и разворачивали утренние газеты.
Порой мне казалось, что над моим телом и разумом проводят чудовищный эксперимент, изучая предел возможностей человеческого организма. Я чувствовала себя подопытной крысой, на маленькой тушке которой проверяют, сколько бедное создание готово терпеть, прежде чем перестанет трясти маленькими нежно-розовыми лапками. С каждым днём сил оставалось всё меньше, а пытки становились всё изощрённее.
Через пару месяцев я начала замечать взаимосвязи между часами, проведёнными в Птичьей башне, и своим самочувствием. Стрелка на дозиметре моих ощущений колебалась между «средне паршиво», «дайте мне пистолет с одной пулей» и «выносить вперёд ногами». То ли прибор сломался, то ли меня проклял злой колдун - в любом случае я напрочь забыла, каково это, быть весёлой и полной энергии. Первые недели меня терзали лишь приступы никотинового голода, злости и уныния, однако чем больше я гребла, тем отчётливее проявлялись симптомы изнеможения. Я пила витамины, я медитировала, я ела шоколадки, чтобы подстегнуть выброс эндорфинов - безрезультатно.
Спустя полгода меня можно было использовать как ходячий экспонат на парах в меде, я стала живым атласом анатомии переработок. Один лишний час, проведённый в чёрном кресле за низким серым столом, погоды не делал. Усталость накапливалась потихоньку - посидишь каждый день по часу с небольшим и к середине недели начнёшь страдать от лёгкой головной боли. Когда я покидала офис в девятом часу, у меня немели ноги и закладывало уши. Стоило задержаться дольше, и на следующий день в офис полз живой труп -вроде ножки-ручки двигаются, да походка какая-то неуклюжая. Невидимые разряды пробегали от бёдер к щиколоткам, я чувствовала, как мозг давит на череп, ноющая боль пронизывала каждую клеточку тела. Если после изнурительной пятидневки требовалось прийти в офис ещё и в субботу, всю следующую неделю я проводила в коматозном состоянии.
