Чем больше я сидела, тем проще, однако, было сидеть дольше. Заторможенная и уставшая, я наконец-то добилась успехов в растягивании рабочих часов. После восьми становилось всё равно - ещё час, ещё два, да хоть бы и три - на отправку мэйла уходило в разы больше времени, чем прежде, даже кнопки на телефоне нажимались медленнее. Я больше не бежала к принтеру или факсу, я шла к ним неторопливо, будто наслаждаясь прогулкой под ветками цветущей сакуры. Необходимость куда бы то ни было спешить и правда отпала: не важно с какой скоростью я выполняла работу, я должна была сидеть как минимум до лондонского созвона.
Летом я сделала главное открытие в физиологии переработок: граница допустимых насидок проходила где-то на уровне тридцати часов. Когда мне удавалось нагрести меньше тридцати в месяц, я чувствовала себя терпимо, когда счётчик показывал больше, начинались серьёзные отклонения от нормы.
В июле я вдолбила под сорок и меня замучила дикая бессонница, в августе - мания преследования. Уже в середине восьмого месяца я перешла допустимую границу в тридцать часов. Многие салариманы, получив выходные, отправлялись в родные края почтить память предков и помянуть усопших51 , а я поминала сама себя - из зеркала в туалете на меня смотрела паночка из Вия, но никак не молодая и некогда румяная Кира. Поздними знойными вечерами, когда я возвращалась домой под стрекот цикад, мне мерещилось, что за мной по пятам кто-то следует: какой-то дух, какая-то забредшая душа, какой-то местный бабайка. Я ворочалась ночами, я просыпалась от того, что слышала стены. Стены развоваривали со мной, стены шептали, стены шушукались. Я смирилась с мыслью, что в квартире завёлся домовой, мешавший мне спать. Я читала вслух молитвы, я расставляла иконки, я просила его уйти, сгинуть, оставить меня в покое.
Летом я едва не сошла с ума. Засидевшись в офисе до оди-надцати и словив свой первый супер-тариф ночной, я словила и первую в жизни белочку. Дойдя до дома, я поняла, что не помню код от входной двери. Я нажимала на кнопки, пытаясь повторить привычную траекторию движения пальцев. Я провела битых полчаса перед дверью, но так и не вспомнила код.
Я сидела на приступке и смотрела, как ветер раскачивает ветки, как луна золотит фонарь. Жаркой августовской ночью меня внезапно пробрал лютый холод. Кутаясь в пиджак, я не испытывала злости, я не возмущалась несправедливости. Внутри была лишь пустота. Меня будто прострелили насквозь ядром из Царь-пушки.
Я достала из кармана пачку и закурила. Накатила ледяная волна одиночества. В апреле и мае я всё еще была популярна, но чем больший срок я мотала в темнице из стекла и бетона, тем меньше получала сообщений, звонков и мэйлов на личную почту. Друзья-студенты обижались, что я не могла встретиться с ними в будни, друзья-нестуденты на то, что я посмела заикнуться о нехватке денег на походы по барам и ресторанам. После многочисленных отказов на мне поставили крест и те, и другие: меня перестали приглашать на вечеринки и посиделки.
Под конец сезона дождей52 я начала игнорировать скудные личные сообщения. У меня не было ни сил, ни желания отвечать дежурное «хорошо» на банальное «как дела?». Я не хотела врать - дела шли из рук вон плохо.
Постепенно я стала замыкаться в себе. Я больше не могла говорить о новой выставке Яёй Кусамы53 или о последнем романе Харуки Мураками, я могла лишь жаловаться на громилу-Сайто, ковыряющего чёрную бородавку, и тукнутую Ирину, охотницу за женихами-самураями.
Как я могла быть интересна кому-то, если стала неинтересна сама себе?
В июле забор уныния, которым я себя огородила, окончательно скрыл от глаз окружающий мир. Полуночное листание соцсетей не приносило ничего, кроме боли. Не сомневаясь ни секунды, я удалила «Вконтакте», «Инстаграм» и «Фейсбук».
Соцсети создавали впечатление, что все - даже те, от кого я этого совсем не ожидала - жили лучше, ярче, насыщеннее и веселее. Моя лента стала олицетворением серости - уже несколько месяцев я не постила ни одной фотографии. Лента друзей, в свою очередь, транслировала в убогий мир моей крохотной квартирки чужую дольчевиту. Фотографии лазурного берега, уютных гостиничных номеров, немецких замков, чешских пивоварен, Елисейских Полей, Пятой и других авеню, исландских термальных источников, австралийских сёрферов на балийских пляжах и ледников Антарктики отправляли мою самооценку в далёкие дали. Отпуск ждал меня нескоро, а на гавайский викенд я ещё не насидела. Селфи из роскошных баров, из красивых ресторанов, из модных магазинов, из салонов красоты, да даже чужие селфяш-ки из лифтов делали меня несчастной: замызганное зеркало в разводах, ошмётки пёстрых объявлений, сколотые края, а по центру девичья фигурка в рваных джинсах, на высоких каблуках, сжимающая пальцами клатч - на ногтях и губах оттенки каберне совиньон и мерло. Я сидела перед компом в своей уродской белой рубашке из «Юникло», не менее отвратительной юбке из того же «Юникло», водила пальцами с обстриженными в ноль ногтями по тачскрину и чувствовала себя клошаром.
