Чьи-то руки подхватили ее, и в темноте она не могла ничего разглядеть, пока ее несли и несли куда-то. Когда кожи коснулась ткань, в которую ее закутали, она даже не поняла, что это. Так давно у нее не было ничего, кроме клочков одежды, что она берегла, как самое дорогое, и постоянно чинила подручными средствами, не в силах даже представить, как будет ходить почти обнаженной, как другие женщины.
Фа Цаймина она услышала позже, когда, казалось, прошло много-много времени темноты и единственного ощущения – рук под ее телом и прохладного ветра, касавшегося босых ног. Она узнала его по голосу.
И подумала, что сердце разорвется на части.
Она больше не может плакать. Сун Цин сидит, кутаясь в плед, который ей принес А-Бэй, и греет руки о чашку с чаем. Ей постоянно холодно, но сейчас она уже почти согрелась: то ли от чая, то ли от пожара в груди. Человек не может вынести столько чувств, почему она до сих пор не рассыпалась от них, не разбилась вдребезги?
Сложно поверить, что она на кухне в собственной квартире, которая за это время почти стерлась из памяти, но теперь кажется вновь знакомой, пусть и немного изменившейся за это время.
Цай Ян сидит напротив, глядя прямо перед собой и зажав в руке чайную ложечку. А-Чан и А-Бэй уснули час назад. Сун Цин еще немного посидела с ними, прежде чем вернуться на кухню. В ее голове не умещаются все те мысли, что роятся в ней вот уже третий день. Но слез больше нет. Глаза высохли и теперь болят, словно веки царапают их каждый раз, когда она моргает.
– Ты жил здесь все это время? – спрашивает она тихо, глядя на Цай Яна.
Тот медленно поднимает на нее глаза и кивает.
– Да. Мы не могли уехать.
Он почти не изменился. Она знает его с детства, и последний раз они виделись лично, когда она уезжала в Японию вместе с А-Чаном. Никто тогда не предполагал, сколько времени должно будет пройти, прежде чем они вновь встретятся вот так.
Цай Ян выхаживал А-Чана и заботился о нем. Растил А-Бэя. Все это время. Берег ее жизнь, которую она уже давно сама похоронила.
– Спасибо тебе, – говорит Сун Цин, сделав глоток чая. Сейчас он кажется ей таким потрясающим, что она никак не может насытиться этим вкусом.
Цай Ян слабо, словно через силу, улыбается и снова кивает. Почему он такой? Сун Цин видела в своих миражах, похожих на тени, и его лицо. Видела его таким, каким всегда помнила: вечно жизнерадостным, ярким, даже раздражающим порой своей неуемной энергией.
Сердце вдруг болезненно сжимается.
Она так скучала по нему.
– Цай Ян?
– Я рад, что ты вернулась.
Сун Цин только вздыхает и снова отпивает чай. Цай Ян к своему не притрагивается, просто держит над ним руку, словно не помнит, зачем вообще нужна ложка в его пальцах. А она думала, это она разучилась пользоваться самыми простыми вещами.
– Чай такой вкусный, – говорит Сун Цин.
Цай Ян усмехается. Как-то медленно, неуверенно, но это уже хоть какая-то реакция.
– Вот чая здесь много. Сун Чан за этим следит.
Он замолкает и вздыхает. Сун Цин замечает, как вздрагивают его пальцы.
Она переводит взгляд на часы на стене. Половина второго ночи. Вдруг, сама того не ожидая, она произносит:
– С днем рождения, Цай Ян.
Они никогда не праздновали этот день, потому что Цай Ян не хотел его праздновать. Сун Цин уважала это его решение и не спорила с ним. Но это было в прошлой жизни. И сейчас она не может молчать. Она столько времени даже не знала, какое число, какой месяц или даже год.
Цай Ян впервые за долгое время смотрит ей в глаза. Сун Цин медленно растягивает сухие, болящие от слез губы в улыбке.
– А сколько… сколько мне лет? – тихо спрашивает она.
У Цай Яна дергается кадык, когда он сглатывает и опускает взгляд. Он кладет наконец ложечку в свою чашку и убирает руку со стола.
– В августе исполнилось тридцать.
– Вот это да. А ты все такая же малявка, даже не возмужал за это время, – усмехается Сун Цин, пряча за шуткой удивление. Ей тридцать? Это много или мало? Она даже не может понять.
Мысль ее обрывается, когда Цай Ян вдруг подается вперед и закрывает лицо ладонями. Его плечи вздрагивают, и Сун Цин слышит сдавленный всхлип. Этого оказывается достаточно, чтобы она мгновенно вскочила со своего места и, обогнув стол, опустилась перед ним на колени на пол. Она привыкла быть на полу. На земле. Поэтому, наверное, она даже не осознает, что делает это, когда берет Цай Яна за запястья и слегка сжимает их пальцами.
– Цай Ян?
– Прости меня, – слышит она самые горькие слова на свете. И самые отчаянные. По крайней мере, так было всегда с этим человеком. – Прости…
Сун Цин не знает, откуда в ней берутся силы, но она тянет Цай Яна на себя, чтобы он сел на пол с ней рядом, и прижимает его к груди, обняв руками за голову.
– Ты совсем с ума сошел? Не смей говорить мне это, слышишь? – строго произносит она, что никак не вяжется с тем, как ее пальцы, словно сами, мягко гладят Цай Яна по волосам. Мелькает глупая, совсем обыденная мысль: еще больше отросли. – Благодаря тебе мы все здесь, мы вместе.
