– Да, мой человек Диего из их числа. Среди симарронов он принц крови, не меньше. – Генерал кладет руку на плечо Диего. – И знаете, он прибился ко мне семь лет назад в Номбре-де-Диос. Подплыл к кораблю на своем дырявом каноэ. Умолял взять его на борт! Хотя мои люди палили по нему, как по учебной мишени.
Генерал смеется. Диего медленно моргает.
– Но он увернулся от каждого выстрела! – Генерал хлопает Диего по спине. – Уже тогда я знал ему цену. А какие богатства он мне принес! Сокровища в Номбре-де-Диос были только началом. Позже он и его люди провели меня через горы, чтобы впервые показать мне этот океан.
– Тогда они не только преступники, но и предатели, – говорит судья.
– Мы не обязаны быть верными вам, – рявкает Диего.
Генерал кивает.
– Правильно, никого нельзя принудить к верности, мой друг. Людей нужно вдохновлять, тогда они будут вам преданы. Когда они привели меня куда-то за много лиг к востоку – я прав, Диего?.. – он указывает на предполуденное солнце.
Диего слегка кивает, но не спускает глаз с судьи.
– …мы забрались на вершину дерева в горах, и я впервые увидел Mare Pacificum[17]. Я сказал себе тогда: «Я покорю этот океан!» И вот я здесь! Я успешно завоевываю его. Подумать только! А ведь если бы не Диего и его братья, мне бы и в голову не пришло плыть сюда, в ваши воды.
Судья давится кашлем.
– Вы, алькальд, должны сообщить своему вице-королю, что ему есть чего опасаться, когда мы, англичане, вернемся. С кораблями, пушками и нашими друзьями симарронами, которые копят силы в горах. Как думаете, сможете ли вы выиграть такую войну?
Не впервые с тех пор, как я встретила генерала, мне становится интересно, каким образом англичане стали друзьями рабов.
– А вот и шлюпка! – провозглашает генерал. – Готова к вашему возвращению.
Алькальд и священник торопятся сесть в нее, но быстро не получается: дно шлюпки уже заставлено бочками с вином и мешками с овсяными лепешками. Из трюма приводят Паскуаля. Он разминает натертые кандалами запястья и успевает плюнуть мне под ноги, прежде чем Диего толкает его к сходням.
– Почему он едет с нами? – Судья смотрит на Паскуаля с отвращением.
– Он свое дело сделал, привел меня сюда, – говорит генерал. – Мне не нужны на борту испанские шпионы, выслеживающие, куда мы направляемся. – Он подмигивает.
– А она? – кивает на меня судья.
Я закрываю глаза.
В наступившей тишине слышны шаги, генерал направляется ко мне. Рука тяжело ложится мне на плечо и сжимает его.
– А она не испанка, друг мой. Она остается со мной.
Сладчайшая Дева на небесах, я стыжусь своей благодарности!
Диего отвязывает шлюпку, и гребцы окунают весла в воду. Позади нас колокол Уатулько издевательским трезвоном провожает испанцев.
Генерал отворачивается от разоренного города. Черный дым поднимается в небо у него за спиной.
– А теперь, братья мои, – усмехается он, радостно воздев руки, – уходим отсюда. Мы плывем на север!
Матросы ревут от обожания, когда он проходит сквозь строй к трапу, ведущему в кают-компанию. За исключением хмурого человека в бархатном берете, который оставался на борту, пока другие совершали набег на Уатулько. Он стоит в стороне, как всегда один, будто отделенный от толпы невидимой преградой.
Генерал одаривает меня улыбкой, проходя мимо.
– На север? – Я не могу в это поверить и поворачиваюсь к Диего. – Но Англия же в другой стороне!
– Генералу всегда удается обмануть чужие ожидания, – говорит он.
Мне приходится повысить голос, чтобы перекричать матросов, которые под громкое пение поднимают якоря.
– А за нами правда следуют другие английские корабли?
– Нет, конечно, – смеется Диего.
– А испанцы будут нас преследовать?
Диего наблюдает, как шлюпка переваливается на волнах, а судья на борту смотрит на нас в ярости.
– Они обязательно попытаются.
В груди, как ядро ореха, зреет план.
Ненависть, которую испанцы и англичане питают друг к другу, уже спасла меня однажды. И может спасти снова. Интересно, почему я не подумала об этом раньше?
Генерал проводит вечернюю молитву. Флетчер стоит рядом, улыбка играет у него на губах. Небо темнеет, становясь из розового малиновым, а затем густо-фиолетовым. Звезды кажутся дырочками, проколами от игл в коже неба.
Они называют это молитвой! Скорее уж боевой клич, призыв к оружию против жестокости испанцев. Матросы это просто обожают. «Да! – восклицают они, хлопая ладонями по бедрам. – Воистину так! Папистские собаки!»
Стоя в чем мать родила на рыночной площади Веракруса, я дрожала от страха и надвигающейся ночной прохлады. Из всех, угнанных из нашей деревни, осталась только я одна. Часть мужчин продали на острове Маргарита и в Картахене, остальных в Рио-де-ла-Ача. Малые и старые, включая мою бабушку, остались на корабле, а меня свели на берег.
Другие пленники говорили на незнакомых языках. Женщины причитали и рыдали над своими детьми, утопая в страдании. Их дикие вопли эхом отдавались от толстых стен монастыря. Вспугнутые криками, над нами кружили стервятники.
