Когда на город опустилась вечерняя прохлада, толстая дубовая дверь монастыря отворилась, и монахи вышли гуськом, пряча лица под капюшонами.
Они переходили от человека к человеку и вопрошали: «Ты христианин?» К тому времени я могла сказать несколько слов по-испански, но, конечно, не «Символ веры» или «Аве, Мария». А тех, кто мог, наделяли одеждой, чтобы скрыть наготу. И одеялами, чтобы укрываться ночью.
Но я слышала, как английские матросы на невольничьем корабле читали свои молитвы.
– Отче наш, – начала я, когда ко мне подошел монах, румяный и полногубый, – сущий на небесах. – Слова с трудом сорвались с моих губ, искаженные и непривычные.
Он уставился на меня, вытаращив глаза и уронив челюсть.
– Отче наш, – повторила я увереннее. – Сущий на небесах. – Дальше я не знала, но и этого оказалось достаточно.
– Где ты этому научилась?
Я потупилась, глядя в землю.
– Чему еще они тебя научили? Какие проклятые доктрины ты усвоила? Каким ядом опоили тебя эти безбожники?
Мне больше нечего было сказать, поэтому я снова повторила: «Отче наш. Сущий на небесах».
Он пошел к хозяину аукциона и потребовал, чтобы меня отдали ему за каких-то двадцать песо: «Ей следует немедленно отправиться в монастырь, чтобы спасти душу от вечных мук в адском огне, на которые ее обрекли английские псы!»
– Тебе повезло, – сказала крошка Луиза, когда брат отдал меня под ее опеку. Она нашла мне одежду, показала, где девочки спят и работают – на молочной ферме и в саду. – Сейчас монахи почти не покупают рабов, а больше нигде в Веракрусе ты не дожила бы и до конца года.
Луиза пробыла в монастыре пять лет. Она оказалась моей ровесницей: ей тоже было лет одиннадцать-двенадцать.
– Я из народа темне, – сказала она.
Я даже знала несколько слов на ее языке.
– Монахи добрые. Работа не тяжелая. Всегда есть еда. И они не прикасаются к девушкам, пока те не достигнут совершеннолетия.
– Мне всегда везло, – похвасталась я.
Генерал закрывает книгу, лежащую перед ним на низком столике, и встает, отряхивая колени. Моряки по цепочке передают молитвенники и складывают их в тростниковые корзины в конце каждого ряда.
Заканчивает он правилами корабельного распорядка:
– Ежедневно трудитесь во славу Божью. Любите друг друга. Берегите пропитание. Будьте осторожны с огнем. Держитесь хорошей компании.
Как будто на корабле есть выбор, с кем водить компанию.
Томас пробирается вперед, его лицо скрыто длинной тенью, отбрасываемой галереей. Музыканты начинают играть, и мальчик танцует. Мужчины смотрят на него. Слишком жадно. Он танцует с закрытыми глазами.
Закончив танец прыжком и дрыгнув ногой, он протискивается сквозь ряды матросов, как побитая собака, и садится на ступени, ведущие на корму. Пожилой пушкарь, Флад, выходит на его место и затягивает неожиданно приятным голосом тихую заунывную песню.
Когда он заканчивает, полностью темнеет, и матросы расходятся: вахтенные правого борта возвращаются к своим обязанностям, матросы левого борта идут спать. Я, как всегда, слежу, куда направится Пайк, чтобы держаться от него подальше. Одинокий джентльмен в бархатном берете заступает в свой добровольный дозор.
Озаренная тусклым светом лампы, голова Джона проплывает вдоль галереи и снова исчезает: наверняка мальчишка затевает новую шалость. Он и во время молитвы рыбачил. Если его поймают, запрут в трюме, и никто не посмотрит, что он кузен генерала.
Я жду, пока генерал заметит меня в тени фок-мачты.
– Мария, – холодно улыбается он. – Тебе понравилась проповедь?
– Очень, генерал.
– Однако я знаю, о чем ты думаешь! – Он выглядит довольным и поднимает указательный палец.
– Правда?
– Ты считаешь меня дьяволом! Человеком, который днем грабит, а ночью напоказ молится!
– Нет! – вскрикиваю я, испытывая неподдельный ужас. Кто в здравом уме сказал бы ему такое? – Скорее, я надеялась кое о чем вас расспросить – можно, генерал?
– Конечно, – говорит он, предлагая опереться на его руку.
Я цепляюсь за нее.
Позади снова мелькает освещенное лицо Джона. Он о чем-то шепчется с канониром Блэколлером, и оба ныряют в тень.
Я увожу генерала в другую сторону.
– Я… хотела спросить кое-что о Христе.
Он улыбается снисходительной отеческой улыбкой.
– Ваш Христос, – начинаю я, – он… тот же, что в испанской религии?
– Да, Мария, Спаситель один для всех. И для тебя тоже. Хотя все паписты, и в частности испанцы, не превозносят Его так, как мы. Вместо этого они поклоняются папе.
– Но ведь папа – наместник Христа на земле, разве не так?
– Нет! Он самозванец! Тиран! Величайший грешник! Воистину, сам Антихрист.
– Простите за вопрос, – меня воспитывали в испанской вере, – но откуда вы это знаете?
– Из Писания, Мария! Писание – это все. Оно говорит нам, что нет иного Спасителя, кроме Христа. Он единственный посредник между Богом и человеком. Пышные обряды, мессы, индульгенции – все, что так любят паписты, – это богохульство! Их монашеские ордена извращают слова Господни. А истина содержится только в Евангелиях.
– А мне… я могу прочитать Евангелия?
