Итак, сегодня у меня утром в комнате – звонок!
– Слушай, я придумал! – говорит Колька. – Надо, чтоб у нас был свой музыкальный кружок, без девчонок. Они сами по себе, а мы сами по себе.
– А может быть, лучше всем вместе? – предложил я.
Колька задумался, а потом сказал:
– Стой! Эврика! Правильно! Ты пойдёшь к этой Лёльке Сверчковой и будешь там играть хоть на барабане, хоть на арфе. И при этом старайся, пусть тебя хвалят!
– Есть, – говорю, – буду стараться на барабане!
Тут Колька понизил голос и так страшно сказал, что у меня даже мурашки по телу пошли:
– А в концерте, в самый ответственный момент ты им такого набарабань, чтобы они с треском провалились! Гром и молния! Как гроза в Большом театре! Ясно?
Я сказал:
– Но, может быть, ты, Коля, не прав? Когда в Древней Греции один какой-то грек с кем-то поссорился, он никому зла не делал, а сам яд выпил.
Колька на меня разозлился:
– Ну что ж, я теперь, по-твоему, травиться должен? Делай, как говорят, и всё! Да не забудь, что сегодня воскресенье, вечером они на катке! Там будет эта… Лёлька со своим Колбасиным кататься.
Вечером мы с Колькой взяли коньки и перелезли через забор на каток. Вскоре мы заметили Лёльку с Танькой, а около них Колбасин увивался – то пистолетиком ездил, то восьмёрку делал. А потом мы их догнали, и я хотел им показать, как надо ездить, но случайно упал и коленку расшиб.
Девчонки все закричали: «Ой!» – а Колбасин сказал:
– Так и надо! Чтоб не хвастался!
А Танька обрадовалась:
– Но он же перед нами, перед нами!
Подъехал Колька и, увидев Лёлю, растерялся и не мог сказать ей «здравствуйте», хотя она первая с ним поздоровалась. А Колбасин это заметил и съехидничал:
– От волнения юноша потерял дар речи!
Колька посмотрел на него презрительно:
– Дар речи! Потерял! А ну-ка, давайте отсюда! Фьють!
Колька мог ударить Колбасина по шее, но не ударил. Он только толкнул его локтем.
– Ты потише! – сказал Колбасин и, подхватив девчонок, уехал с ними.
А я с Колькой остался сидеть на скамейке, потому что очень болела нога.
Но я и без него очень хорошо втёрся в доверие. Лёлька и Танька тоже навещают меня. Я уже написал свою музыку для песни «Девчонки и мальчишки», и репетиции у нас идут полным ходом. А Танька говорит, что я баснословно талантливый человек. Ей очень нравится, как я играю на пианино. И мне нравится, как она поёт.
Вечером мы узнали, что Колбасин идёт на шестичасовой сеанс в кино, и мы тоже пошли за ним. А потом по дороге из кино незаметно обогнали его и устроили засаду в тёмном парадном. Он входит в парадное, насвистывает, а мы вдруг встаём перед ним! Он даже опешил:
– Вы?!
А я взял его за шиворот и говорю:
– Ты что Колькин дневник читал?
– Просто так, – отвечает нахально Колбасин. – А ваша Лёлечка покраснела!
Тут Колька сказал:
– Покраснела? А ты у нас сейчас посинеешь!
– Вы что же, бить будете?
– Нет, – сказал я, – внушение сделаем!
Может быть, мы бы Колбасина и не били, но он сказал, что мы идиоты, и разъяснил, что идиотами называли в Древней Греции таких людей, которые не участвовали в общественной жизни.
Я очень люблю историю Древней Греции, но при чём тут мы?
И тут мы ему дали за идиота!
Я хочу разговор Колбасина с Сергеем Петровичем привести дословно, потому что из него можно понять, что мы зря Колбасина выбрали старостой.
Когда Колбасин вошёл в учительскую, Сергей Петрович его сразу спросил:
– Что это у тебя, синяк под глазом?
