В рюкзаке у него лежали все пожитки: брюки, тапочки, рубашка-ковбойка, садовый нож с кривым лезвием и полбуханки белого хлеба. А кроме того, в папке много фотографий.
Вот мы и принялись их рассматривать. Владимир Сергеевич, оказывается, объездил уже всю нашу страну: был на Диксоне, на Украине, на Кавказе. Потом Владимир Сергеевич показал нам корень женьшень.
Это был маленький ветвистый корешок жёлтого цвета. Высохший и сморщенный, он умещался на ладони и был очень похож на худенького человечка с ручками и ножками.
Лёшка взял его в руки и, осмотрев со всех сторон, спросил:
– А чем он знаменит?
– А ты разве о нём ничего не слыхал?
– Слыхал, – ответил Лёшка. – То ли его пьют, то ли едят. В общем, не знаю…
– Ну и зря. Это ведь корень жизни по-китайски. И ценится он буквально на вес золота. Он, говорят, продлевает жизнь, прибавляет силы…
– А зачем вам женьшень? – спросил Лёшка. – Вы же молодой…
Владимир Сергеевич подкинул корешок на ладони и сказал:
– Это мой талисман. Мне подарил его один мудрый человек, и я его должен беречь всю жизнь.
– А что будет, если вы его потеряете?
– Потеряю сердце, так сказал мне мудрый человек.
Конечно, я почувствовал, это была шутка, но и мне почему-то захотелось иметь такой талисман.
Незаметно пролетел час, другой, третий. У нас уже засосало под ложечкой. Мы быстро собрали тальник, разожгли костёр и, проткнув мои котлеты тонкой палкой, стали их подогревать над огнём, как на вертеле. Лёшка вытащил из авоськи свои бутерброды и варёную курицу. Но Владимир Сергеевич порекомендовал оставить этот пищезапас на аварийный случай.
Мы с Лёшкой никак не могли предположить, какая может произойти авария, и поэтому с сожалением глядели на то, как Владимир Сергеевич решительно запихнул курицу обратно в Лёшкину авоську.
Однако мы все вместе не наелись нашими котлетами и бутербродами. Тогда Владимир Сергеевич собрал в реке ворох стрелолиста и испёк в золе маленькие клубни, сорванные с корневищ. Вкус у них был, как у картошки. Потом он угостил нас корнями лопуха, и эти корни оказались ничуть не хуже сырой морковки.
Такой обед нам очень понравился.
Потом Владимир Сергеевич черпнул какой-то консервной банкой воду из реки, бросил в банку для дезинфекции два кристаллика марганцовки и поставил «чайник» на костёр. Ни чашек, ни ложек у нас не было, и поэтому, когда вода вскипела, чай мы по очереди сосали с помощью трубочек, сделанных из бузины.
Пожалуй, из всех чаёв, которые я когда-либо пивал, этот чай был самый вкусный. И Лёшка мне подмигивал – вот житуха отличная! – и осторожно своей трубочкой пытался вытащить из банки какого-то сварившегося комарика. Консервная банка была маленькой, и мы её раза три ставили на костёр.
День уходил. Нам пора уже было думать о ночлеге. Но расставаться с рекой не хотелось. Я нашёл в воде большую замшелую раковину с дюжиной налипших на неё ракушек и подумал, что это её «дети». Оторвутся они когда-нибудь от своей матери и начнут самостоятельную жизнь. А когда? Через десять дней или через месяц?
Я взял нашу консервную банку-«чайник», вложил в неё раковину и, полузасыпав её песком, поставил в воду. Зайду ещё сюда завтра, посмотрю. Если «детишки» отпадут, все мои будут. Из банки не вылезут.
– Друзья, минуточку внимания! – вдруг сказал Владимир Сергеевич. – А куда вам торопиться? Ей-богу, оставайтесь ночевать у меня во дворце, а? Мы с вами проведём волшебную ночь. Над вашими головами будет сиять Большая Медведица, я вам покажу Марс. И вообще живите тут хоть неделю!
– Значит, с вами? – спросил я.
– Со мной.
– А мамы? – спросил Лёшка. – Вдруг они приедут в деревню?
– А что мамы? Пошлём им срочную телеграмму со станции, и дело с концом!
– Я – «за»! – тут же сказал я. – Будем ночевать в копне!
Но Лёшка колебался. Я знал: он представил себе, что будет твориться с его мамой, если она узнает, что он не в деревне. Тина Львовна будет кричать: «Я не переживу! Я не переживу!» – а потом прилетит сюда на такси и даст нам жару!
– Да ладно тебе, Лёшка, ломать голову! – сказал я. – Остаёмся, и баста! Идём на станцию!
Мы долго думали, как написать нашим мамам, чтобы они поняли, что мы живы-здоровы, что добрались благополучно и что нас надо теперь искать в копне сена на Оке.
– «Ищите на Оке», – шептал Лёшка перед окном телеграфа. – «Целуем».
– Нет, не подойдёт, – говорил Владимир Сергеевич. – Твоя мама может ещё подумать: «Ищите в Оке»! Надо тут что-нибудь короткое и ясное. И чтобы приятное…
– Ну давайте: «Мы вас любим», – предлагал я.
– Это сироп, – говорил Владимир Сергеевич. – Надо по-мужски.
– «Привет от тёти Груни», – сказал Лёшка. – Они получат такое и сразу поймут, что мы в порядке.
– А лучше всего просто написать: «Ура!» – и точка! – предложил Владимир Сергеевич. – И денег меньше платить, и всё ясно! А?
Мы согласились. Телеграмма вышла короткой, как удар сабли: «Ура!»
И действительно, из этого слова можно было очень хорошо понять, что мы очень любим своих мам, которые не побоялись отпустить нас в дорогу, и что мы в восторге от нашей свободной жизни. Коротко и ясно!
