— Немцы распространяли о вас разные небылицы. Россию называли дикой страной, а людей — азиатами. Но у меня о вашей стране сложилось свое представление, и помог мне в этом бывший профессор Пражской консерватории пан Клаучек. Когда немцы вошли в Прагу, он уехал оттуда и поселился по соседству с нами у своей сестры. Это одинокие добрые старики. Шесть лет профессор занимается со мной. Он познакомил меня с русской музыкой, я полюбила ее и, как мне кажется, через нее немного узнала душу вашего народа. Тогда мне подумалось, что нация, у которой есть Глинка, Чайковский, Римский-Корсаков, не может быть дикой.
Александр слушал внимательно, не отрывая глаз от лица Люды.
— Пан Клаучек говорил со мной только о музыке, но однажды — это случилось после сообщения о вашей победе под Сталинградом — мы разговорились о войне, о том, что немцы пишут в газетах и журналах о России, говорят по радио. И тогда пан Клаучек сказал мне: «Все это враки, детка. До войны я трижды выступал с концертами в России и, поверьте, более благодарных, более внимательных слушателей, которые бы так превосходно понимали музыку, никогда не встречал».
На улице послышался шум и чей-то голос позвал:
— Товарищ гвардии капитан!
— Я здесь, — выглянул в окно Александр.
Под кустом черешни стоял его ординарец Гриша Мокин.
— Товарищ гвардии капитан, скорее на батарею. Москва будет передавать правительственное сообщение.
...Знакомый голос диктора Юрия Левитана нарушил настороженную тишину:
— Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! У микрофона Председатель Государственного Комитета Обороны, Верховный Главнокомандующий, Маршал Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин.
И тут же раздался немного глуховатый, но очень ясный голос Сталина:
— Товарищи! Соотечественники и соотечественницы! Наступил великий День Победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками наших союзников, признала себя побежденной и объявила безоговорочную капитуляцию.
Александр почувствовал сильный толчок в груди: сердце сначала сжалось, от чего перехватило дыхание, потом забилось часто-часто. Рядом он услыхал взволнованное дыхание солдат, увидел, как еще плотнее прижались друг к другу их плечи.
Сталин говорил, что окончилась война и представители немецкого верховного командования подписали в Берлине акт о безоговорочной капитуляции: немецкие войска в массовом порядке стали складывать оружие и сдаваться в плен.
— Правда, одна группа немецких войск в районе Чехословакии все еще уклоняется от капитуляции. Но я надеюсь, что Красной Армии удастся привести ее в чувство.
— Приведем, товарищ Сталин, — сказал кто-то решительно.
Умолк голос Сталина, и снова установилась тишина. Александр порывисто поднялся и крикнул:
— С победой, дорогие товарищи!
— Ур-ра! — взрывом отозвались солдатские голоса, и в одно мгновение все смешалось на батарее. Радость огнем обожгла людей. Они обнимались и тискали друг друга, вкладывая всю силушку в свои крепкие руки. От этих объятий чуть ли не трещали кости, раздавались мощные хлопки по спинам, смех и лихие словечки тонули в общем гаме.
Виктор Егоров вскочил на снарядный ящик и дал длинную очередь из автомата. Она еще не отгремела, как ее захлестнули другие...
К Александру подошел старшина батареи Шевцов и, расправляя пальцами рыжие щетинистые усы, сказал, щуря узкие хитроватые глаза:
— Товарищ гвардии капитан, разрешите в честь Победы распечатать бочонок с вином?
— Какой бочонок? Ты же вчера докладывал, что на батарее нет ни грамма вина.
— Так то было вчера. Бочонок я специально припас для такого случая и, когда докладывал, в расчет его не брал.
— Ну что ж, кати его сюда.
Под веселые возгласы солдат Шевцов выкатил бочонок к орудиям. Ловким ударом выбил пробку, вставил шланг, сделал несколько больших глотков и сказал, отдуваясь и вытирая ладонью губы:
— Готовь, ребята, тару! — Он наполнил кружку вином и подал Александру. — Вам первая чарка.
Вино полилось в солдатские кружки. Шевцов приговаривал:
— На здоровье! Будь счастлив! Долгие лета!
— Скажи тост, — сказал Александру Виктор.
Александр оглядел притихших солдат. Они стояли вокруг плотным кольцом и смотрели на него. Многие, с кем он начинал путь по дорогам войны, пали в боях. Как живой сейчас стоял перед глазами крепкий, коренастый командир орудия Василий Рылов с улыбкой на продолговатом лице. На высокой карпатской горе, у часовни, осталась могила русского солдата. В батарее знали, что в сорок первом году в Белоруссии погибли два его брата, в Сталинграде — сестра, что мать умерла от горя, получив известия об их смерти, что на Висле в сорок четвертом сложил свою голову отец.
— Никого не осталось, я последний, — сказал он тогда товарищем. — Если и меня убьют, кончится род Рыловых на земле.
Вспомнил Александр разведчика Аркадия Клопова, балагура-сибиряка, который подорвался на мине под Кировоградом и остался без ног. Обнимая землю раскинутыми руками, он мотал головой и кричал:
— Ребята, пятки жжет, пятки жжет, снимите сапоги.
