– Да так же, как и ты искал бы.
– По запаху?
– По запаху.
– Конский навоз?
– Менее благородно, Такуя, и более прозаично.
– Свиной?
– Ну чуть получше.
– Коровий?
– Ага.
– Далеко?
– Вон те коровники видишь? Белые, три длинных здания…
– Вижу.
– В крайнем слева, прямо за дверями, сеном припорошена, как та иголка. Коровами там воняет, я тебе доложу!.. Да и уделано все вокруг.
– И правда «Лантис»?
– Правда. Черный такой, весь из себя.
– Открыт?
– Закрыт, конечно. В салоне пусто.
– Что делать будем?
– В смысле? Откроем и посмотрим, что в багажнике.
– Чем?
– Как это «чем»? Ты что, ключ не взял, что ли?
– Нет.
– Обалдел совсем? Я тебе зачем звонил?
Очухаться от такого удара собственной глупости – не легче, чем от зуботычин вчерашних бандитов. Это мне наказание за смех и издевательства над беззащитным Осимой.
– Да ты знаешь, Ганин, не сообразил я как-то. Скипетр твой державный у Осимы забрал, а ключ игнатьевский – нет.
– «Не сообразил»! Ну ты даешь, Такуя!
Ганин свернул направо с асфальтовой дороги, которая вела дальше в Котохиру, к северному молу и дому, где живут Ольга с Мариной. Мы проехали метров триста по грунтовой дороге через небольшое пастбище, на котором лакомились своим воскресным обедом черно-белые буренки, напомнившие мне своей пятнистой окраской ганинский ноутбук.
– А скажи мне, друг Ганин, отчего это у вас в России корову ласково называют буренкой?
– А что тебе не нравится, Такуя?
– Ну что японцу может не нравиться в России? Отсутствие логики, конечно.
– Тебя коровы сейчас интересуют или «Лантис»?
– Коровы. Ну его, этот «Лантис».
Ганин остановил машину у требуемого коровника, и мы, задирая повыше ноги, чтобы не извозиться в плохо подсыхающей смеси антрацитовой земли и благоухающего навоза болотного цвета, двинулись к дверям.
– Так чего тебе дались эти буренки?
– Ну как же! «Буренка» – от слова «бурый», да? Цвет такой, если смешать черный, коричневый, серый…
– Навозу еще можно подбавить, – указал Ганин себе под ноги.
– Вот. А коровы всегда черно-белые, пятнистые такие, как логотип на твоем ноутбуке.
– Верно, Такуя. По жизни они черно-белые, но больно уж любят в грязи валяться. Травы накушаются своей или там комбикормов разных, а потом в грязь плюхаются и буреют на глазах.
– А, так вот почему! Значит, получается…
Договорить мне не удалось. В тот момент, когда рука Ганина потянулась к огромной ручке на высоких алюминиевых дверях-воротах коровника, а моя нога занеслась над его порогом, внутри раздался страшный рев турбины взлетающего самолета, и так и не открытые Ганиным двери стали вдруг падать на нас. Я успел поднырнуть под Ганина и увлечь его за собой подальше от проламываемых изнутри неимоверной рычащей силой серебристых листов легкого металла. Падали мы с ним в обнимку прямо в ту самую грязь, в которой без труда буреют не только коровы, но и водители черно-белых полицейских машин и преподаватели одного из пяти труднейших языков нашей планеты. И в долгом своем падении мы оба обернулись назад, чтобы полюбоваться невиданной красоты картиной. Из сбитых с петель ворот коровника, расстреливая окрестности грязью и навозом, вороненой пулей вылетел вожделенный «Лантис». За ним из полумрака стойла вылетели клочья сена, а секунду спустя из пробитого на волю прохода показалась рогатая голова.
– Ни хрена себе! – с глубоким чувством собственного достоинства изрек, выкарабкиваясь из-под меня, Ганин.
– А ты как думал!
Я поднялся на ноги и окинул взглядом сначала его, а потом себя. Опять надо было выбирать: счистить с себя благовонный макияж или же броситься выполнять служебный долг. Решение за меня принял Ганин.
– Кому стоишь, подпоручик?! – завопил он и бросился бежать.
Я сначала подумал, что он пытается догнать стремительно уменьшающийся в размерах «Лантис», и обеспокоился душевным здоровьем своего друга. Но уже через секунду сообразил, что он бежит к своему ненаглядному «Опелю». Я не стал тратить драгоценное время на низкий старт и с высокого рванул так, что у «Опеля» оказался раньше Ганина.
Едва я успел захлопнуть свою дверцу, как Ганин вдавил в пол правую педаль. «Опель» издал достойный четырехмоторного «Боинга» звук, и я понял, что в течение ближайших десяти-пятнадцати секунд могу не пристегиваться, так как и без ремня безопасности я был намертво впечатан в сиденье собранными в единый горизонтальный пресс силами инерции, атмосферного давления и всемирного, а также регионального и локального тяготений.
Когда мы с Ганиным выскочили на асфальт, «Лантиса» видно уже не было. Ганин продолжал автоматически жать на газ, но, судя по его растерянному взгляду, куда ехать дальше, он соображал плохо.
– Ну что, Такуя? Идеи есть какие-нибудь?
Мне, самому главному майору полиции всего Хоккайдо и его окрестностей, пришлось в одночасье понизить себя в звании до рядового штурмана.
– Конечно есть, Ганин. Рули на шоссе на Ханто и там направо, к порту.
– Ты думаешь, они в город поехали? Они что, камикадзе? Там же полиции навалом!
– Они, Ганин, не в город – они через город гнать будут. Им из города выбраться надо.
– Куда? В Саппоро?
– Нет, в Накасибецу.
– В аэропорт?
