– Почему? – решилась я спросить. Мои руки слегка дрожали. Мне хотелось, чтобы он этого не заметил. Исаак смотрел на меня с другого конца коридора, его влажные волосы растрепались, зеленые глаза омрачились, и на лице не осталось ни следа лукавой улыбки, к которой я привыкла. – Почему не хочешь зайти? – повторила я.
– Я хочу, конечно же, но делать этого не стану.
Я почувствовала, как у меня пересохло в горле.
– Почему? – настаивала я.
Исаак ответил не сразу. По тому, как он наклонил голову, набрал воздуха в легкие и понизил голос, я должна была догадаться о его ответе. И даже несмотря на это, ничто не могло подготовить меня к тому, что со мной сделают его слова, темп его речи, глубокой, жестокой и чувственной.
– Потому что я зайду и сразу же прижму тебя к стене, тут же поцелую, а потом сорву с тебя одежду. Выясню, соленая ли на вкус твоя кожа, а потом займусь с тобой любовью в кровати. А возможно, и на столе, а потом и в душе.
Я задержала дыхание. Почувствовала, как мои пальцы задрожали еще сильнее, а потом и мои ноги, которые уловили в его словах воспоминания о ночи, оставшейся в прошлом.
Трудно сказать, кто конкретно принял решение той ночью. Не думаю, что это был Исаак, абсолютно потерянный и отчаявшийся. Но не думаю, что это была я, настолько растерянная и потрясенная и… изголодавшаяся. Произошло что-то еще, что не исходило ни от одного из нас.
– Проходи. – Я побоялась, что он не расслышит, настолько тихо я произнесла это слово.
Исаак широко раскрыл глаза и немного выпрямился.
Одна секунда, две, три… и он отошел от своей двери. Наверное, он приближался ко мне так медленно, чтобы дать мне время забрать слова обратно, или, возможно, он специально меня раззадоривал. А может быть, он и сам оказался совершенно не готов.
Я открыла дверь нараспашку, отошла в сторону и позволила ему войти. У меня замирало сердце, дыхание участилось, а по кончикам пальцев будто бы пробежал электрический ток.
Едва он прошел рядом со мной, как все его тело, все его присутствие поглотило меня: тепло, запах, воспоминания об огне…
Дверь за ним закрылась. Исаак скользнул рукой по моей щеке, и от этого прикосновения я подалась вперед, желая большего.
Его глаза напоминали зеленую темную бездну. Его губы изогнулись в улыбке, обещая нечто особенное, и свое обещание он сдержал.
Он прижал меня к стене и поцеловал, так же как и в день концерта, я перестала дышать и потеряла рассудок. Его руки пробежались по моему телу с таким исступлением, что я растаяла.
Его желание, жажда ошеломляли; так же как и мои.
От сдержанности первого раза не осталось ни следа. Ни на сомнения, ни на томление времени не было. Раз – и его требовательные губы целуют мою шею, два – и он уже садится передо мной на колени, стягивая вниз мое белье.
Мы едва добрались до кровати. Когда я взобралась на него верхом, когда его большие руки двигались по моей спине и впивались в мои мышцы, пытаясь подстроиться под мои движения, мы были абсолютно нагие.
В этот раз я тоже попробовала его на вкус. Я встала на колени и, в то время как он в мольбе повторял мое имя, довела его до предела дважды, но после мы так и остались в кровати. Несмотря на его слова, никто из нас двоих не хотел покидать это место, будто бы что-то приклеило нас к простыням, друг к другу.
Помню, в какой-то момент, между поцелуями и прикосновениями, когда меня захлестнули эмоции и казалось, что все вокруг вот-вот взорвется, я заглянула в его глаза и подумала, что уже давно не чувствовала себя настолько хорошо, и из-за этого у меня родилось и другое чувство, мимолетная искра, от которой я тут же попыталась избавиться, – страх.
Я почувствовала, что то, что между нами было, простиралось далеко за пределы одной ночи; дело не только в желании. Ни для прошлой Элены, ни для настоящей. Было что-то еще; кроме желания, кроме электрического разряда, было что-то, что я не могла игнорировать ни тогда, ни сейчас.
На следующее утро, уставшая и все еще в объятьях сна, я услышала голос, шептавший: «Останься, останься, останься». И я подумала, что это во мне говорила жестокость, невероятно сильное желание, уже ставшее частью меня.
И хотя сейчас я знаю, что это было не так, в тот момент я в это поверила и, едва открыв глаза, ушла из собственного номера.
На этот раз мы ничего друг другу не обещали; в этот раз никто из нас двоих не установил границы.
Пока мы грузили чемоданы в машину, рассаживались и готовились возвращаться в Мадрид, я никак не могла перестать думать о том, что случилось. Возможно, из-за этого Исаак казался мне таким безразличным, другим, таким непохожим на… себя.
В какой-то момент Исаак превратился в неотъемлемую часть моей жизни, в деталь, которая наделяла смыслом другие детали, делавшие меня той, кто я есть.
