Однако, когда ищешь ответы на неизвестные вопросы, есть опасность столкнуться с новыми вопросами, более сложными и болезненными.
«Представьте себе ее губы, просящие разрешения, представьте меня, теряющего голову. Моя история любви с Эленой началась с поцелуя; но настоящая история, та, которая имеет значение, началась раньше, задолго до этого, одним особенно холодным декабрем».
Когда я дочитала записку, мои пальцы немного дрожали, и я вновь включила песню, которую слышала до этого миллион раз. Я сделала это, едва дыша, с замиранием сердца, казалось, я вот-вот взорвусь, потому что эта песня вдруг обрела другой смысл.
Все они обрели другой смысл.
Я прочитала каждую записку и в каждой из них смогла услышать его низкий голос, глубокий и искренний, рассказывающий мне историю, которую я прожила и, несмотря на это, не знала.
«Ответы, которые важны», – сказал он.
Два человека, которые познакомились, не придавая этому значения, невольно, через маленькие жесты, вызовы, заговорщические взгляды…
Той ночью я заснула, слушая его песни, мысленно повторяя его слова.
В пятницу я получила от Исаака новую записку, в том же месте, в тот же час. На этот раз, однако, все было по-другому. Когда я протянула к нему руку, она слегка дрогнула. Пальцы умоляли меня податься еще чуть-чуть вперед, лишь немного, чтобы коснуться его кожи.
На этот раз все было по-другому, потому что я уже прочитала все записки и песни, которые шли вместе с ними, уже никогда не зазвучат как прежде. Теперь эти песни стали песнями, посвященными Элене, которую Исаак видел со стороны, Элене, которая казалась ему особенной.
– Как ты? – спросил он, передавая мне записку.
– Хорошо. А ты?
– Хорошо.
На этом обмен фразами закончился. Я подумала, если бы кто-то увидел нас со стороны, то удивился бы: девушка, которая опускала что-то в закрытую витрину, парень, который вручал ей записку, и трехсекундный разговор между ними.
– Какой костюм наденешь сегодня вечером? – спросила я его.
Исаак, казалось, удивился. За все эти недели я ни о чем его не спрашивала, никогда не заводила даже краткий разговор.
– Еще не решил. А ты?
– Я не пойду в «У Райли» сегодня вечером.
Я могла бы сымпровизировать, дать расплывчатое и беззаботное объяснение, которое бы не вызвало никаких подозрений, но я решила этого не делать.
– Почему?
– Потому что у меня другие планы, – ответила я.
– Что может быть лучше плана увидеть костюм Даниеля?
Я замолчала. Вновь у меня появился шанс придумать что-то, но я не стала этого делать. Вместо этого я молчаливо взглянула на него и подождала; мое сердце бешено колотилось в груди. Я ничего не сказала, но он, казалось, многое понял. Каким-то образом он понял.
– Ну, ладно, возможно, это что-то не очень веселое, но более важное, – вдруг на полном серьезе он стал прощупывать почву.
Я почувствовала, как у меня пересохло в горле.
– Может, и так.
Мы пристально посмотрели друг на друга.
– Может, я и сам не пойду вечером в «У Райли».
Я сглотнула.
– Тоже есть дела поважнее?
– Может быть.
И вновь с моим сердцем произошло что-то странное. Я почувствовала разряд, который спустился по рукам, ладоням и пальцам и остался там, запертый под моей кожей.
Больше вопросов не было – ни с моей стороны, ни с его.
Мы попрощались.
В тот день во время моей прогулки до Фуэнкарраля я пару раз обернулась, просто так, на всякий случай.
Незадолго до того, как стемнело, я вернулась домой и через пару часов, в двенадцать, вновь вышла на улицу: вся в черном, с забранными волосами и в белых кроссовках, в которых чувствовала себя увереннее всего; в тех же самых, которые два года назад появились на фото в газетах.
Я спустился в метро, чувствуя себя так же, как в самом начале нашего знакомства, когда между нами все еще только зарождалось и каждая деталь могла стать подсказкой, ответом.
У нас вновь был один секрет на двоих, и мы не собирались говорить о нем вслух, хотя, возможно, я ошибался. Возможно, мой комментарий ее насторожил, и она решила уйти.
Это было не важно. Я намеревался сделать это в любом случае.
Когда я добрался до «Стеклянной башни», я обошел все вокруг, пока не убедился, что находился в той части, до которой камеры близлежащих зданий не доставали, даже издалека. Я подождал, пока вокруг не оказалось ни души, делая вид, что кого-то жду, и только потом перепрыгнул через ограждение и, когда понял, что поблизости нет ни одного охранника, побежал.
На другой стороне меня ждала звенящая тишина, будто я оказался в каком-то другом мире, существовавшем отдельно от всего остального. Освещения не было, и, поскольку ограждения вместе с подъемным краном были достаточно большие и загораживали собой все пространство, эта часть территории была погружена в темноту.
Я взглянул наверх, в бесконечную высь, и набрал в легкие воздуха.
