Едва я ее увидел, у меня тут же перехватило дыхание, задолго до того, как я начал подниматься, как почувствовал головокружение. Я видел ее силуэт, сидящий на одной из красных балок, видел, как свесились ее ноги, как руки ухватились за другую балку. Холодный ночной ветер раздувал ее хвост. Она ждала.
Элена взглянула на меня. Я взглянул на нее. И мы начали подниматься вместе.
Первый отрезок.
Мы были быстры, невероятно быстры.
Лезть по подъемному крану оказалось проще, чем на Пик Мотылька, не так изнуряюще и без особых сложностей. Спустя какое-то время подъем превратился в рутину: правая рука, нога, левая рука, толчок, нога… Мы вновь и вновь повторяли эти движения, почти на автомате, раз за разом, пока не добирались до нового отрезка, где нужно было немного притормозить, осторожно добраться до следующего зацепа и пройти по вертикальной лестнице, которая служила своего рода страховкой, а затем все повторялось.
Снизу я насчитала семь отрезков. Мы почти без труда добрались до третьего.
Это было просто, гораздо проще, чем лазанье на скалодроме или на скале… Но на тех подъемах присутствовало кое-что, чего на «Стеклянной башне» не было, – веревки.
Надежные веревки и уверенность, что, даже если ты сорвешься, ты останешься висеть.
Перспектива упасть отсюда, однако, влекла за собой психологическую усталость, опасение, которое сковывало пальцы, из-за которого кипела кровь и подрагивали кости.
Я вновь и вновь оборачивалась на Исаака и поняла, что ужасный страх, парализующий страх появлялся, лишь когда я думала, что у него столько же шансов оступиться, как и у меня.
Я попыталась избавиться от этого чувства, попыталась сконцентрироваться на уверенности в его руках, длинных ногах и скорости, с которой он поднимался, одновременно стараясь уследить за моими движениями, продолжая наблюдать за мной.
Он улыбнулся мне. Каждый раз, когда мы встречались взглядом, он улыбался мне так, что мое сердце начинало колотиться гораздо быстрее, чем от этой невероятной высоты.
Пятый отрезок.
Мы не разговаривали. Молчали с тех пор, как увидели друг друга на самом старте. Мы лишь поднимались, без устали, ступенька за ступенькой, чувствуя, что воздух с каждой секундой становится все холоднее, что наши щеки горят все сильнее и что металл становится все более ледяным и скользким.
Шестой отрезок.
Некоторые из балок стали влажными; возможно, из-за холода, возможно, из-за высоты. Моя рука соскользнула с одного из зацепов; глупый шаг, не особо важный, из-за которого я не подвергла себя опасности и из-за которого тем не менее я почувствовала руку Исаака на спине.
Мы обменялись выразительными взглядами. Всего секунда, одна, и потом мы продолжили путь.
Последний отрезок.
Он позволил мне пойти первой, так же как и на Пике Мотылька. Я почувствовала, как он начал притормаживать, и это несмотря на то что на подъемном кране хватило бы места нам обоим. За пару шагов до вершины я отошла в сторону и стала ждать. Исаак сначала помедлил, но потом все понял и приблизился.
Мы одновременно добрались до металлической клетки, которая позволила нам немного передохнуть; мы оказались так близко, что я почувствовала его дыхание, немного учащенное из-за волнения.
Я засмеялась. Когда я села, прислонившись к ограждению клетки, и отошла от края, с которого можно было упасть, я начала хохотать. Исаак тоже разразился смехом – и этот смех был похож на смех человека, который пока еще и сам не верит в то, что ему удалось совершить.
– Ну что, прыгнем на крышу «Стеклянной башни»? – спросил он, едва дыша.
Она была так близко, так близко. Было бы несложно туда переместиться.
– Там есть датчики и, возможно, камеры. Если мы дотронемся до «Башни», приедет полиция и нас арестует. Нет. Прыгать мы не будем. – Я сделала паузу. – Ну, если только тебе этого сильно хочется.
Исаак снова весело рассмеялся, в его смехе слышалось какое-то безумие.
– Какой штраф?
– Шестьсот евро с человека.
Он вновь захохотал:
– Нет уж, спасибо, я останусь здесь. Кроме того, не думаю, что в твоем случае они ограничатся взятием показаний и штрафом. Возможно, повторное нарушение влечет за собой более серьезные последствия.
На этот раз я рассмеялась:
– Возможно, ты прав.
Он запрокинул голову и провел рукой по каштановым волосам. Он был одет во все черное, даже кроссовки выбрал черные. Мы сидели на платформе крана, и наши согнутые колени касались друг друга.
Когда он опустил голову, когда вновь взглянул на меня, та же самая часть меня, что толкнула меня на подъем, решила выпалить:
– Я прочла записки.
Улыбка Исаака, обескураженная и восторженная, потихоньку исчезла и сменилась чем-то другим.
Он сглотнул, его кадык поднялся и опустился.
– Ты послушала песни?
– Я слушала их каждый день, а потом, после того как прочитала записки, прослушала снова.
Он сжал челюсти. Возможно, он заметил. Там, в этих словах, было признание, потому что он сам сказал мне, что я могу слушать его голос каждый раз, когда буду по нему скучать.
Исаак выжидал. Я увидела в его глазах страх, которого не было, пока мы поднимались, и вздрогнула.
