Солнце снова освещает все вокруг, ветер улегся. Здесь на поляне у капища уже пробивается зеленая трава, и все выглядит совсем по-другому: свежо, умыто, весело. На капище пара-тройка воробьев устроила шумную потасовку из-за хлебных крох, оставшихся, по-видимому, после утренней сходки неоязычников (тоже частые гости этой горы) – они регулярно раскладывают на старом капище костер и «приносят в жертву» хлеб и выпечку.
Прямо перед нами в ослепительной красоте своей сияет Андреевская церковь, в небо шпилем упирается Замок Ричарда и вьется шумный ярмарочный Андреевский спуск. Чуть дальше – лента Днепра и узкие улочки киевского Подола, разноцветные крыши, недостроенный мост и воздушные перспективы бурых пока еще островов, которые, впрочем, уже очень скоро наденут свои зеленые жилетки.
Нам нужно продолжать прогулку, ведь уже завтра я поведу здесь свою первую в жизни группу туристов. Сегодня же – мое крещение в новом амплуа. Я неделями читала увесистые тома по киевской старине, торчала в городских архивах и вот в таких местах, и завтра, по сути, состоится публичный отчет (или зачет) о проделанной мною работе.
Я очень волнуюсь. Волнуюсь, что забуду текст, который учила несколько дней подряд. Или перепутаю имена. Или даты. Или вообще все окажется не таким интересным, как пообещал наш анонс: «Самая необычная и провокационная экскурсия – Мистический Киев». Когда думаю об этом, о том, на что самонадеянно замахнулась, у меня гулко бьется сердце и стучат зубы. Поэтому я с удвоенной энергией принимаюсь рассказывать Y, как ведуньи плясали вокруг костра на шабаше и строили планы козней на предстоящий год, как князь Владимир повергал языческих идолов и почему спустя столетия в Киеве возникла святая Лавра, как варила зелье «казацкий консультант Маруся», чтобы Богдан Хмельницкий и его Войско Запорожское на поле брани были неуязвимы.
– Ты так горячо жестикулируешь, будто сама являешься частью рати князя и идешь против идолов, – говорит Y и хватает меня за руку. – Не волнуйся, дурочка. Все будет хорошо. В крайнем случае – очень хорошо!
Мы спускаемся с горы, и нас поглощает Андреевский спуск. Там мой спектакль одного актера продолжается, и, наверное, это выглядит странно, так как на нас косятся торговцы сувенирами. Когда мы доходим до конечной точки маршрута, Y мне совершенно серьезно аплодирует, а на меня наваливается вселенская усталость.
Только бы пережить завтрашний день!
И только бы не опозориться.
Все, что я помню после сегодняшнего дня, это «спа-си-бо!» тридцати разномастных лиц, рукоплескание шестидесяти рук и возбужденное: «Дайте свою визитку. Какие еще экскурсии вы проводите?»
(Все-таки я люблю, если уж что-то делаю, делать это хорошо, что бы там о перфекционизме ни язвил Y.)
А потом – все. Густой туман.
И сразу – подушка, приглушенный свет ночника и мятный чай.
– Еще тебе звонили Алла, Влад и Кира и поздравили с первым выходом, – говорит Y и подтыкает мне одеяло.
Затем – провал.
И вмиг утро.
– Ну как ты? – надо мной склоняется небритое лицо Y. Он забежал проведать перед каким-то своим интервью. – Жива?
– Не совсем. Соображаю весьма туго.
– Сегодня хоть взгляд осмысленный, и то слава богу. Вчера же, когда вернулась, явно была не в себе: глаза лихорадочно блестят, руки дрожат, рот продолжает вещать.
– Про ведьм и заговоры?…
– И про них тоже. Но в основном словесная свистуха.
– Ладно.
– Прости, солнце, уже должен бежать. Через полчаса надо сидеть в гримерке пудрить нос. Скоро эфир. Хочешь, смотри меня на Первом канале, не хочешь – тем лучше. Сегодня по сценарию я буду совсем уж махровым монстром. Ты меня не узнаешь.
– Ладно.
Y чмокает меня в лоб, на бегу бросает: «Поешь – все в кухне на столе. Вечером позвоню!» – и затворяет дверь. Я остаюсь одна.
Y привирает, что вчера я выглядела сумасшедшей. Я преувеличиваю, говоря, что почти ничего не помню.
То, что мне нужно, я отлично помню.
Уже несколько месяцев подряд я бьюсь головой о стену. Уже несколько месяцев подряд я вот-вот сдамся: снова вернусь на работу в офис. Периоды просветления и уверенности в том, что все в конечном счете будет хорошо, сменяются черной хандрой: я бездарь и все сложно. В моей пафосно воспетой свободной и медленной жизни плюсы есть, но они незначительны. Все-таки гораздо больше сожаления и растерянности. И страха. И неуверенности. Недавно мне звонил отец и обеспокоенным голосом просил, чем я занимаюсь все это время.
– Гуляю по городу, изучаю Киев, пишу заметки, пап.
– И все?
– Все.
– А на работу когда пойдешь?
– Ну, это и есть моя работа.
– Не дури. Заниматься надо чем-то нормальным, доця, радость моя. Деньги зарабатывать. Как же ты без денег?…
Я промолчала.
