Вообще, терпеть не могу таких, как она. Порхают по жизни, каркают и какают, дескать, я лучше всех все знаю, знаю что-то такое, чего вам, туполобым, никогда не постичь. Тьфу, терпеть не могу. Это они баламутят спокойствие, это они насылают смуту и мятеж. Все им, видите ли, не так: родители не такие, работа не такая, дождь сильно мокрый или сухой. Терпеть не могу. Их баламуть, которую они именуют «истинной жизнью», «поисками себя» и «само-…» э-э-э… тьфу ты, «са-мо-ре-а-ли-за-ци-ей». Это фикция. Да, фикция. Они не знают, что не все зависит от нас. Можно пыжить дебелое лицо с толстомясыми щеками, горбатиться и драть хвост, но все это смешно. Все эти жалкие потуги мгновенно заканчиваются, когда баба выходит замуж. И тогда начинается настоящая жизнь. Тебе, молодуха, надо срочно замуж, и тогда для дури в башке твоей, всем этим поискам себя, не останется места. Я это твердо знаю – пока молода, можно попировать немного, но помнить: бабий век короткий. Не успела вскочить в поезд, потом все – пиши пропало. Не догонишь. А вскочив, тоже пиши пропало, ведь все на тебе: мужичью только и надо, что пожрать да погулять, отродью – хомячить и серить. Не до «реализаций» тут. Упустишь что, и все – не доведи господи. А еще, молодуха, помни: мужик твой и чадо так и норовят от тебя уйти – а вокруг ведь столько баб, охочих прибрать законное твое к своим холеным рукам!.. Только и можно их удержать, схватив за толстые ляжки и крепко к себе прижав.
Мечты – это хорошо, молодуха. Нет, это действительно хорошо. Только тоскливо и несбыточно. Не-сбы-точ-но – запомни это. А когда голова в облаках, кто деньги зарабатывать будет? Кто обстирывать-обхаживать будет? Готовить, убирать, следить за порядком? Все хотят быть героями, только высоко взлетев, падать-то тяжко, молодуха, – это я тебе по своему опыту говорю.
Я вижу, что ты смотришь на меня злобно. Провожаешь лютым взглядом, готова плюнуть в спину, взвизгнуть противным дискантом. Я, кстати, учительница музыки, тридцать пять лет в детском саду, насмотрелась – знаю, что говорю. Когда три-пять лет, эта мелочь пузатая вдохновенно читает стихи и поет нескладным хором про «светлое далеко»; слюнявчики замараны, слюни по-бульдожьи растекаются. Когда сорок-пятьдесят – все те же бульдожьи слюни, только от понимания, что прахом все идет, молодость ушла и ничего не исправить.
Так что, молодуха, выходи замуж, пока не поздно. Все равно ведь в слюнявчик рыдать будешь, мол, куда жизнь вся ушла-то, куда подевалась так быстро?… А когда мужик рядом, то поплакать все-таки есть кому, есть, кого попросить стакан воды принести.
И не смотри на меня зверским взглядом: тетя Люба знает, что говорит. Послушаешь меня – потом спасибо скажешь…»
Я закончила читать. Мы с Y молчим. Темно, свет не включаем.
– Неплох абзац про тетю Любу, учительницу музыки, и бульдожьи слюни, как по мне, – наконец аккуратно говорит Y. – Остальное – сыровато. А вообще, критика – дело неблагодарное, ведь знаю по себе: творец очень впечатлителен. А критика его работы может погубить светлые мысли. Признаюсь, я ненавижу критику своих книг. Более того, она для меня бесполезна – я ведь никогда не перепишу то, что задумал, в угоду кому-то. Напротив, стараюсь думать: даже великих всегда поначалу нещадно критиковали, но выигрывали, в конечном счете, те, кто верил в себя, никого не слушал и не сворачивал с пути. Поэтому давай договоримся: отныне только ты сама себе критик. И – мерило качества своей работы. Ладно?
Y гладит мои волосы и притягивает к себе. В эту минуту я чувствую его губы у своего уха и взволнованное дыхание. Он прижимает меня к себе так крепко, что у меня кружится голова. Наши руки напрягаются, пальцы сцепляются, глаза становятся влажными. Y мне что-то шепчет, легонько щекоча придыханием, что именно – я помню плохо; затем аккуратно сажает рядом и обхватывает двумя своими руками так, что я оказываюсь заперта им сразу со всех сторон. Стены темной комнаты плывут, растворяются и удаляются, приближая темный горизонт в золотых точках. Из приоткрытой форточки врывается прохладный ветер, начинает хозяйничать в комнате, играть моими волосами, пробегать по коже Y, оставляя мелкую дрожь и еще больше разжигая пламя. Мы стоим на пороге чего-то нового, огромного, того, что невозможно описать несколькими фразами или даже томами.
В отличие от остального мира в Киеве не четыре сезона, а два.
Сезон пива и сезон водки.
Сезон водки – это когда километровые шарфы вокруг шеи, чвякающие от слякоти или снега ботинки и вечный бульон в носу.
Сезон пива – это… Впрочем, как раз сейчас этот прекрасный сезон вступает в свои права. Первые мини-юбочки, обнажающие девичьи, синюшные пока еще, ножки (к концу сезона ножки, впрочем, приобретут бронзовый оттенок), беспричинная приподнятость настроения и буйство феромонов в разогретом воздухе. (И, конечно же, как следует из названия сезона, в уличных кафе и лавчонках – пиво рекой.)
Счастье, а не сезон!..
