– И что это за работа такая – шляться по Киеву и писать заметки? – наседал всполошенный отец. – Я знаю, что ты этого хотела, знаю, знаю. Но что же дальше?… Я понимаю, там, например, на заводе работать – утром пришел, включил автомат и наблюдаешь, как готовые болванки катятся вниз на конвейерную ленту. Я это понимаю, ведь можно увидеть и пощупать результат своего труда – латунную болванку. А что это за работа такая – писать о Киеве?… Где результат труда?… Синий от холода нос и кашель?… Промокшие ноги? Этого я не понимаю, доця, радость моя. Не понимаю. Может, ты передумаешь?…
Честно говоря, отец не понимал, чем именно я занималась, и когда я работала в агентствах. Долгое время он даже слово «пиар» не мог запомнить. Рекламу знал, а вот с «пиаром» складывалось. Я даже оставила попытки объяснить ему, что это такое и зачем оно нужно. Но затем он постепенно привык, видя, что деятельность мне кое-какие заработки приносит (и неплохие, кстати, повыше его заводской зарплаты), и перестал беспокоиться. Сейчас вот вновь всполошился, считая, что на меня нашла очередная блажь.
– Я бы на твоем месте бегом на работу вернулся, бегом без раздумий, – заключил отец взволнованно.
Я не стала с ним спорить и упрекать в старомодности взглядов. Не стала напоминать наш старый разговор о моем желании писать книги и повторять, что для меня нынешняя попытка самостоятельного плавания очень важна. Всего это я делать не стала. Ведь сейчас была существенная разница – моя прежняя уверенность в правильности шагов и решений сильно поколебалась, и я сама сомневалась в том, потяну ли все то, что задумала. Эти сомнения и есть та стена, о которую я бьюсь головой. Они, сомнения, предательски подтачивают меня изнутри, словно нашептывают: «Сдайся. Все равно проиграешь – ставки слишком велики. Так что сдавайся».
О том, что я деградирую, заявила мне недавно и Кира, нанеся удар ниже пояса. Выглядело все очень непринужденно и по-дружески:
– Ну как тебе твой новый знакомый, д-дорогая?… У вас с ним серьезно?
Я стала юлить, ведь сама не знаю, серьезно ли у нас с Y, да и территория эта пока для меня слишком трепетна, чтобы посвящать в нее других, даже Киру.
– У нас вот с Романом все разладилось, если можно так сказать. Он снова признался в ч-чувствах и позвал замуж, но я сказала, что никогда этому не бывать – мы с разных планет и баста. Похоже, он обиделся…
Откровенности за откровенность не получилось – в ответ я промолчала. Но подруга настойчиво требовала ответов и смотрела на меня очень пристально. Так ничего от меня и не добившись, она сменила тему, но я видела, что внутри она что-то затаила. На это можно было бы не обратить внимания и забыть, если бы в очередной просьбе, уже четвертой на неделе, когда Кира попросила меня посидеть с Егором, ссылаясь на то, что у Романа выходной, я вынуждена была отказать. Три предыдущих вечера сидела, но на четвертый не смогла – именно в тот день Y сообщил, что ему срочно нужно меня увидеть.
– Ну и ид-ди давай, иди, конечно, к этому своему Игреку, как там его. Поклоннику, о котором не сметь спрашивать. Иди, к-кто тебе не дает?… Обойдемся как-нибудь, правда, сынок?… – обиженно сказала Кира. – Когда ей плохо, так Кира, Кирушка, дорогая, а когда мне нужна помощь, так фиг тебе, Кира, – накося выкуси!.. Странно, чем это вы там так сильно заняты с ним? Чем это т-ты вообще в последнее время так сильно занята, дорогая?… Чем? Ты же целыми днями болтаешься без толку и только зря мараешь бумагу, и времени у тебя, все знают, вагон. Так нет же, она, видите ли, занята! Чем же таким в-важным занята? Все мы знаем, что ничем. С такими темпами проседания с тобой скоро разговаривать будет неинтересно и не о чем, понимаешь ты это или нет?…
Кира побледнела и недовольно поджала губы.
Я не стала с ней разговаривать, схватила сумку и выбежала вон из ее квартиры, громко хлопнув дверью. Это была наша первая с подругой серьезная ссора за много-много лет.
Пока бежала домой, у меня внутри клокотали возмущение и обида: как она могла?! Как она, поганка, черт возьми, смогла такое заявить? Зная все мои терзания и всю подноготную – как?… И разве с ее стороны это тоже не попытка меня поиспользовать, пока она, видите ли, в «ссоре» с Романом?…
Тем же вечером я решила вырезать Киру из своей жизни. Вырезать навсегда после многих лет дружбы.
Затем мы действительно несколько дней не разговаривали, я не хотела даже думать о ней, но вчера она позвонила, извинилась, а заодно и поздравила с «выходом в свет».
– Прости, не знаю, что на меня нашло… Прости. Знаешь, Рома ушел, и я… Понимаешь, я не нахожу себе места, вот и сорвалась, – ее вчерашнее извинение до сих пор звенит у меня в ушах.
Ладно.
Тем не менее все это – внутренние сомнения и внешние «доброжелатели» – порядком действует мне на нервы. Чувствую, как уже несколько месяцев вокруг меня плотным, хоть и невидимым столбом клубится раздражение – мое собственное и моих близких. Один только Y, пожалуй, остается невозмутимым. Хотя что с него взять, ведь он знакомый новый и не застал меня прежнюю и все мои метания.
