«С годами на даму обрушивается множество прискорбий: редеет прическа и наливается золотом вставная челюсть, расплывается раскормленная утроба и дребезжит вороньим карканьем сквозь одышку некогда мелодичный голосок. Теперь он вырывается из огромного ярко-оранжевого накрашенного рта. Однако же главная неприятность стареющей матроны – это ее характер. С возрастом он деградирует и деклассирует, и уже сложно узнать в этой самой матроне некогда ослепительную кокетку, сводящую с ума однокашников, молодых полюбовников или влиятельных хахалей. К шестидесяти медленно, но верно ослепительная кокетка превращается в танк, хилый и мощный одновременно. Он беспомощно разражается ругательствами на все, что видит, словно наводит на окружающих пушку, ибо считает, что «знает жизнь» и всегда прав.
Пушка эта растет у танка в течение всей жизни. В юности это всего-то малюсенький тонюсенький револьвер Флобера, и наставляется он лишь в исключительных случаях: когда хочется на танцы после полуночи или норковую шубку. Впоследствии он эволюционирует до пистолета Макарова, и уже требует от сына, дочери и мужа всех заработанных денег и беспрекословного служения и послушания. По мере выпадения зубов и увеличения задней части танка в размерах его пушка эволюционирует и дальше – вначале превращается в автомат среднего калибра, далее калибр наращивается, и, наконец, выкатывается готовая к бою зенитная установка. Эта установка означает буквально следующее: «В то время как друзья и однокашники неотвратимо хотели себе лучшей жизни, делали ставки и авансы, мечтали и дерзали, я, рыжеротый танк, сидел в засаде, притихший и испуганный, и только тайно завидовал смельчакам. Эта зависть, эта ненависть к ним и – скрытая – к себе (за малодушие) росла, распухала и заливала внутри все артерии, вены, мысли, чаяния и надежды». Когда же ими танк был полностью затоплен, зависть и ненависть стали низвергаться на семью, родственников, друзей и знакомых. Пострадавшие в обстрелах отказываются впредь общаться с танком, и ему, жалкому, смешному, невероятно одинокому и кукольно-грозному, только и остается, что катиться по дороге и громко лязгать ржавеющим металлом. Пока однажды не докатится он до свалки и не замолкнет навеки, превращаясь под снегом, дождем и палящим солнцем в груду оксида железа.
– Тебя тут не стояло, – вот и сейчас рыжеротый танк по привычке взвел на меня дуло своей пушки на рынке в очереди за мясом.
Над прилавком с куриными и свиными потрохами тут же была объявлена боевая тревога. Ощетинились покупатели, с готовностью приосанилась торговка, послышалось устрашающее сопение. У танка от возбуждения блеснули глаза и зашевелилась шевелюра: он-де скоро снова одержит привычную победу!..
Вдруг воздух сотряс предупредительный выстрел. Грозная картечь, с оглушительным треском вырвавшаяся из тучного организма танка, прорвала пространство рынка
А на баррикадах же над танком смеялись и грызли семечки. Танк ретировался, протрусив к выходу, словно крупный ишак, оставляя за собой тонкий аромат гниющей капусты.
Занавес».
– Витиевато, но недурственно, – заявляет Y, когда я заканчиваю, и протягивает мне ложечку со сгущенным молоком. Он раскинулся на диване, выложив ноги на кофейный столик, в легком забытьи монотонно пошкрябывая свой лысый череп.
Y смотрит в потолок – слушает.
Я слизываю молоко, запиваю чаем и липкими губами целую его плохо выбритую щеку. Я корпела над этими абзацами несколько суток, вписывая и вычеркивая, заменяя, обновляя и оставляя отдельные слова и целый фразы.
– Та-ак… А тебе как самой?
– Не знаю. Я правда старалась. Люблю, когда идеально.
– Стоп, стоп, стоп, – Y призывно-категорично поднимает руку. – А вот этого абсолютно и полностью не надо. Не надо.
Я недоумеваю:
– Что плохого в том, чтобы все было хорошо?
Y говорит:
– Читать наставления – не мое, но поверь моему скромного опыту: в перфекционизме – а ты им точно страдаешь, – в стремлении к идеальному много коварного. Быть лучшей в агентстве, в пиаре, в отношениях, а теперь вот и в литературе – действительно классная цель.
На последних двух словах интонация Y набирает верхних нот: здесь точно должно быть «но». Его кустистые брови немного приподнимаются, лоб ползет к макушке. Я прыскаю со смеху, но тут же умолкаю, чтобы не сбивать с мысли. Сижу, удобно устроившись у Y на коленях.
